Точно так же небрежно работал палач и над половыми органами: двое лишились как пениса, так и яичек, двое других — только пениса. У одного разрез оказался таким глубоким, что мочевой пузырь вывалился наружу и свисал теперь над пахом, а у соседнего трупа была отрезана только головка пениса. А вот кисти рук, напротив, были отрезаны чисто и ровно. Конраду Симонсену удалось разглядеть мозг в обеих костях предплечий, и совершенно неожиданно он подумал о том, что по-латыни одна из них называлась ulna, а другая — radius. Только вот какая именно из них лучевая, а какая — локтевая, вспомнить ему не удалось.

Он начал сначала и еще раз обошел трупы, на сей раз пытаясь отыскать какие-то особые приметы. Кажется, жертвам было от сорока до семидесяти. У одного из мужчин в левом ухе висело золотое колечко, на правом плече красовалась блеклая татуировка в виде орла, а у двоих виднелись шрамы после удаления аппендикса или грыжи. Один был лыс и имел неестественно темный цвет лица — видимо, посещал солярий. У того, что висел в заднем левом углу, неостриженные ногти на ногах были поражены грибком и слоились, как кожица окорока.

Последний обход Симонсен посвятил осмотру веревок. Они были подвешены с математической точностью: когда он двигался по диагонали, сощурив глаз, задней веревки не было видно за передней. Кто-то изрядно постарался, прикручивая крюки к потолку.

Инспектор завершил осмотр и подошел к Артуру Эльвангу, который лишь бегло осмотрел трупы и теперь всем своим видом показывал, что его одолевает скука.

— Твои первые впечатления?

Профессор тут же ответил:

— Повешены здесь, их сюда еще живыми привезли. В среду или в четверг, все, скорее всего, датчане. Только не спрашивай, как их здесь повесили и почему нет моря крови вокруг.

— Когда ты сможешь точно определить время преступления?

Старик вздохнул: былой легкости на подъем он уже не ощущал, и мысль о предстоящей вечером работе не шибко его воодушевляла.

— Мне понадобится подкрепление, и переработку оплатишь ты.

— Без проблем. Вызывай столько людей, сколько захочешь.

— Позвони после полуночи.

— Обязательно.

У Конрада Симонсена оставался еще один простой вопрос. Зато слегка каверзный.

— Как думаешь, это не теракт?

Прошло какое-то время, пока до Артура Эльванга дошел смысл сказанного, и тут в него точно бес вселился. Размахивая руками, словно умалишенный, он завопил:

— О, смертный, тролли к нам идут, идут они из леса и из вод морских!

Конрад Симонсен проигнорировал его эксцентричную выходку и холодно произнес:

— Одиннадцатое сентября, Бали, Беслан, Мадрид, Лондон. Там тоже паранойей все объясняется, профессор?

Они посмотрели друг другу в глаза, и старик, сдаваясь, всплеснул руками:

— Если ты имеешь в виду святых воинов с ятаганами в руках и думами о халифате в головах, то следов чего-то подобного я в данном деле не усматриваю. Но с другой стороны, я ведь точно не знаю, что на самом деле произошло. Ты неловко сформулировал вопрос.

— Может и так, только ведь мне самому будут его задавать весь остаток дня.

Артур Эльванг не ответил, он еще раз оглядел тела жертв и слегка покачал головой.

— Я был в Руанде в 1995-м.

— А я и не знал, что ты летал самолетом!

— Только туда, где совершался геноцид. Четыре месяца я мотался от одного места массовых захоронений до другого. Представить невозможно, сколько народу тогда было убито — это просто не поддается описанию. И мне удалось раскрыть случаи таких преступлений и унижений, какие тебе не приснятся в самом кошмарном сне. Ужас там творился неописуемый, но хуже всего было вернуться домой и обнаружить, что здесь это никого не интересует. У жертв просто-напросто оказался не тот цвет кожи — этот товар не продашь в новостях, а говорить о катастрофе — значит демонстрировать дурной вкус. Так что я сожалею, если выказал несколько циничное отношение к понятию «терроризм».

Конрад Симонсен почувствовал себя опустошенным:

— Не знаю даже, что и сказать.

— Да для этого слов подходящих не найти. Забудь об этом, как и все остальные. Вот только расскажи мне, откуда тебе известно, что я не люблю летать.

— Слышал от кого-то.

— Надеюсь, не миф о том, что владельцы местных отелей пролоббировали продление моей трудовой деятельности, поскольку моя боязнь полетов способствует проведению международных научных конференций именно в Копенгагене.

Конрад Симонсен почувствовал, как щеки у него слегка потеплели: