— Помимо всего прочего, холодильники забиты так, будто мы сюда атомную зиму пережидать приехали.

— Всю атомную зиму мы здесь не проживем — всего-то четырнадцать дней, но ты бы поостерегся переедать. Тебе не повредит немножко растрясти свои внутренние запасы.

— Не курить, не пить — теперь еще и не есть. А жить-то как?

Она лукаво прищурилась.

— Ты в курсе, что плитки на террасе — это вручную разрисованные итальянские клинкеры, а мрамор в вестибюле — из Эланда?

— А тебе откуда это известно?

— От Натали, разумеется.

Никто другой не называл Графиню Натали, и сейчас ее имя прозвучало странно. Да, конечно, ее от рождения зовут Натали фон Росен, но все называют ее Графиней, в том числе и она сама.

— Ты что, раньше здесь бывала?

— Ну да, бывала.

— Час от часу не легче!

— Тогда тебе наверняка станет сейчас еще тяжелее: дело в том, что я привезла тебе подарок.

— Подарок? От кого?

— От Натали. Но я решила, что лучше передать тебе его не сразу, а через пару дней.

Смущенное выражение его лица не было напускным.

— Вот что, отец, ты в некоторые моменты просто тупишь. А тут большого ума не надо, чтобы все понять, и если ты меня спросишь, то я отвечу, что она просто-напросто без ума от тебя, и если бы ты хоть чуточку собой занялся, да еще сбросил пятнадцать — двадцать кило…

Не договорив, она спрыгнула с кресла и исчезла в дверях; дом наполнили звуки быстрых, легких шлепков босых ног о зачищенную добела померанскую сосну.

Вернулась она спустя несколько минут, и в руках у нее был небольшой сверток.

Подарок Графини оказался потрясающим.

Анна Мия, словно канарейка на жердочку, уселась на подлокотник и пожирала глазами отца, пока тот снимал упаковку. «Mein system» Арона Нимцовича [1] — оригинальное издание 1925 года, да еще с надписью самого мастера — это действительно драгоценность, реликвия. Конрад Симонсен задыхался от восторга. Тем временем Анне Мие удалось через его плечо прочитать, что написано на сопроводительной карточке.

— «Спасибо за помощь»? О чем это она?

Он быстро перевернул карточку, но было уже слишком поздно.

— Ты что, совсем невоспитанная? Нельзя, черт побери, нельзя читать чужие письма!

— А я все равно читаю. Так чем же ты ей помог?

— Тебя это не касается.

Какое-то время они сидели молча: он — в кресле, она, обиженно нахохлившись, — на подлокотнике.

— Насколько хорошо вы друг друга знаете? — спросил он наконец.

— Кто? Мы с Натали?

— Ну да, разумеется.

— Тебя это не касается.

Вот так они и поквитались.

Немного погодя она оттаяла:

— Вообще-то не так уж хорошо я ее знаю. И мы не плетем против тебя заговор. Во всяком случае, ничего особенного не придумываем… а то, что я здесь раньше бывала, чистой воды случайность. Мы встретились прошлым летом в Скагене [2] , и она пригласила меня на обед. Но я прекрасно знаю, когда ты ей помог, — во время ее развода. Разве не так?

Он помедлил с ответом.

— Да, мы с ней тогда немного поговорили.

Она нежно провела рукой по его волосам, от виска до шеи.

— По-моему, ты честно заслужил эту книгу, отец. Так что сделай мне одолжение и в кои то веки раз не заводи разговор о цене. Натали и в голову не придет потребовать что-нибудь за свой подарок. Она не такая, и тебе это отлично известно.

— Да, она не такая. Но это дело принципа.

— А может, это твои принципы не такие?

Она поднялась и подошла к окну, а он тем временем осторожно, благоговейно листал свою книгу.

— Я приму ванну, а ты пока придумай, чем нам сегодня заняться.

— Да-да, превосходно.

Ей пришлось окликнуть его дважды, и только тогда он встал и подошел к ней, не заметив, что настроение у нее вновь переменилось.

— У тебя мобильник включен?

— Нет. Мы же условились отгородиться от внешнего мира. Разве ты не помнишь?

Он поднялся, бросив последний, долгий взгляд на диаграмму в книге, подошел к окну и задумчиво окинул взглядом пейзаж, состоявший из холмов со скалистыми вкраплениями, ослепительно-белых на солнечной стороне и мрачно-серых в тени. Холмы заросли шиповником и песчанкой. За ними лежало Северное море, окутанное голубоватой дымкой, отмеченное белыми барашками волн. Над ним тянулась стая диких гусей. Внезапно инспектор почувствовал, как Анна Мия обняла его и уткнулась головой ему в спину. Ощущение неловкости заставило его замереть, будто ее молодость была для него каким-то табу. Через несколько длившихся целую вечность секунд она вдруг тихо произнесла: