Шрифт:
— Правда. Четыре страницы осталось. Иди поиграй сам с собой — я скоро.
Мальчик исчез в зале. Вскоре послышались удары по мячу, а девочка снова погрузилась в книгу. Она так увлеклась, что не сразу услышала, как брат зовет ее.
— Здесь негде играть! — крикнул он из зала.
Девочка вздохнула.
— Почему это?
— Тут люди висят.
— Так играй между ними.
Мальчик появился в дверях, подошел к сестре и, вздохнув, сел рядом.
— Мне не нравятся эти люди.
Девочка принюхалась.
— Ты что, навонял?
— Нет, мне просто не нравятся мертвецы. Их порезали.
Она раздраженно встала и подошла к двери спортзала, мальчик плелся за ней.
Пять человек были подвешены к веревкам, привязанным к балкам на потолке. Трупы были обнажены и обращены лицом к ней.
— Вот гадость, правда?
— Еще какая!
Девочка обняла брата, уводя его за порог.
— Ну когда мы наконец сыграем?
— Не сейчас. Надо найти кого-нибудь из взрослых.
Глава 2
Главный инспектор уголовной полиции Конрад Симонсен наслаждался отпуском. Он сидел на террасе размером и открывавшимся видом смахивавшей на смотровую площадку, курил четвертую за утро сигарету, пил такую же по счету чашку кофе, разглядывал сквозь громадные окна проплывающие по небу перистые облака и ни о чем не думал.
Молодая женщина, стройная, спортивного вида, вошла в комнату так тихо, что он не услышал ее шагов и вздрогнул, когда она заговорила:
— Ну и ну, пап. Ты хотя бы чуть-чуть проветрил.
Сигаретный дым плавал по террасе сизыми клубами. Дочь Симонсена открыла двери настежь, и сильный бриз, пахнущий морем, ворвался в комнату и растрепал ее светлые кудри. Подождав немного, она прикрыла дверь, оставив небольшую щель, и устроилась в кресле, не смущаясь тем, что газета, которая была заткнута за пояс ее спортивных штанов, оказалась безнадежно измятой.
— Доброе утро! Ты вроде собиралась на пробежку и в торговый центр.
— Утро! Да на дворе день давно, соня. Не так уж далеко до этого твоего центра.
Он жадно посмотрел на газету:
— Это мне?
Она ответила иронически, но не зло:
— И спасибо, милая дочурка, что сварила мне кофе!
— И спасибо, милая Анна Мия, что сварила мне кофе.
Она вытащила из-за пояса газету, но тут обратила внимание на пепельницу, и по ее суровому взгляду он понял, что сейчас воспоследует. Она произнесла — сурово, точно прокурор, и с родным для нее борнхольмским акцентом.
— Четыре — че-ты-ре! — сигареты до завтрака! Отец…
— Анна Мия, у меня отпуск, могу я себе позволить…
— Нет. Ты слишком много куришь, да и выпиваешь изрядно, и питаешься неправильно.
Инспектор смутился:
— Я почти не курю на работе, только немного по вечерам, отпуск — это исключение.
— Врешь ты все.
Он не знал что ответить и покосился на газету, которая вдруг оказалась так далеко от него. К его огорчению, она продолжила еще более холодно:
— Ты ведь прекрасно знаешь, что задолжал мне пятнадцать лет…
Эти слова снова обожгли его душу, разбудили задремавшее было чувство вины. Три года назад, ясным майским вечером, Анна Мия возникла на пороге его дома, объяснив, что приехала на неделю в Копенгаген и что было бы наиболее и практично и дешево, если бы она остановилась у него. И сказала это так просто, словно и не было тех пятнадцати лет… Так она заполонила его квартиру и его жизнь — незнакомая шестнадцатилетняя девушка, милая, славная, живая… его дочь.
Возражать сейчас было бы нелепо. Инспектор виновато улыбался, не зная что сказать. Просить прощения — глупо; обещать измениться и вести здоровый образ жизни — неправда. Но дочь внезапно произнесла совсем другим тоном:
— Вернемся к этому в другой раз. Слушай, ты уже обжился в этих хоромах? Нехилое бунгало Натали отгрохала!
Эта тема тоже была взрывоопасной, пусть даже лично к нему имела не такое близкое отношение. И если бы он не знал свою дочь, то заподозрил бы, что она нарочно затеяла этот разговор именно сейчас. Но она не такая, это скорее его недостаток — любую беседу превращать в спор, выискивать правых и виноватых. Дурацкая привычка, приклеившаяся к нему после стольких проведенных им допросов. Он постарался взять себя в руки.
— Да, здесь замечательно.
— Так что ж ты тогда позавчера дулся, когда мы сюда приехали?
— Графиня моя подчиненная, ну и обстановка меня немного ошеломила.
— Ты же прекрасно знал, что это ее дом.
— Да-да, милая моя девочка, я это знал, но, видит Бог, и предположить не мог такой роскоши! Риелторы, поди, слюной истекают, представляя, какую кругленькую сумму можно выручить за ее аренду. А мы снимаем ее за гроши. Это неэтично и наверняка незаконно.
— Перестань называть меня девочкой! У Натали все равно денег куры не клюют, так что расслабься.