Он стоял прямо, подбородок приподнят, руки вдоль тела. Так стоят военные, которых учили стоять по стойке смирно, пока это не въелось в мышцы. Взгляд направлен прямо перед собой, словно меня тут вообще не было.

Недавно из армии. Это читалось в каждой линии его фигуры.

Резкие скулы, жесткая линия челюсти, прямой нос с едва заметной горбинкой. Темные глаза под густыми бровями. Не смазливый, не гламурный. Не из тех мальчиков, которых я встречала на папиных приемах, затянутых в смокинги и пахнущих одинаковым парфюмом.

Другой. Настоящий.

Такой, на которого оборачиваются на улице. Такой, от которого девчонки в клубах теряют голову.

Папа решил сменить тактику?

— Доченька. — Отец кивнул на кресло напротив. — Садись.

Я прошла через кабинет, и каблуки утопали в ворсе персидского ковра, который папа привез из Тегерана еще до санкций.

Опять. Опять папа нашел очередного цербера, который будет таскаться за мной по пятам, докладывать о каждом моем шаге, не пускать в клубы, портить настроение своим присутствием. Как будто мне пять лет. Как будто я не могу сама о себе позаботиться.

Да, у нас есть деньги. Да, теоретически меня могут украсть и потребовать выкуп. Но это же бред. Мы в Москве, а не в Мексике. Кому я нужна?

Я села в кресло, закинула ногу на ногу. Идеальная осанка, руки на коленях. Идеальная дочь. Папа любил, когда я играла эту роль.

И тут он на меня посмотрел. Новый охранник.

Предыдущие не смотрели. Вообще. Для них я была объектом, дорогой вещью, которую нужно доставлять из точки А в точку Б в целости и сохранности. Они смотрели сквозь меня, мимо меня, поверх моей головы — как положено прислуге.

А этот окинул меня с ног до головы. Лодочки, лодыжки, колени, подол платья, талия, грудь, нитка жемчуга, лицо. Без тени смущения, без спешки — так, словно оценивал товар на рынке.

Я встретила его взгляд. Он не отвел глаза.

Несколько секунд мы молча мерились. Его темные глаза ничего не выражали — ни восхищения, ни интереса, ни смущения. Он смотрел на меня так же, как смотрел бы на стену или на предмет мебели.

Я стиснула зубы.

Ты кто такой? Охранник. Прислуга. Мебель с ногами. Тебе будут платить за то, чтобы ты таскался за мной и следил, чтобы меня не украли. Ты даже нормально одеться не смог для встречи с моим отцом. И ты смеешь так на меня смотреть? Как на равную?

— Это Артем Лебедев, — сказал папа. — Твой новый телохранитель.

Я снова посмотрела на наглеца и улыбнулась своей лучшей светской улыбкой — той, которую отрабатывала перед зеркалом с четырнадцати лет, готовясь к папиным приемам.

— Очень приятно. Надеюсь, мы поладим.

— Взаимно.

Голос низкий, спокойный, чуть хрипловатый. Одно слово — и тишина. Даже не «взаимно, Алиса Сергеевна». Даже не кивок, не попытка изобразить вежливость. Просто «взаимно». Как равной. Как будто мы с ним на одном уровне, а не дочь хозяина и наемный работник.

Интересно.

Я почувствовала, как губы растягиваются в другой улыбке — не светской, а хищной.

Этот будет интереснее предыдущих.

— Артем будет сопровождать тебя везде, — продолжил папа, постукивая пальцами по столу. — На прогулках, в поездках, на встречах с подругами. Везде.

Я повернулась к нему.

— Пап, мне правда нужна нянька? Мне девятнадцать.

— Тогда веди себя на девятнадцать, а не на двенадцать.

— Я веду себя нормально.

— Четыре телохранителя за полгода. — Папа поднял бровь. — Это нормально?

— Они сами ушли!

— Интересно, почему?

Я открыла рот, но папа поднял руку — жест, который я знала с детства, жест, который означал «разговор окончен».

— Алиса. Хватит. Не обсуждается.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Папины глаза — серые, холодные, непреклонные.

Я первая отвела взгляд. Как всегда.

Ненавижу. Ненавижу, когда он так делает — решает все за меня, контролирует каждый мой шаг. Я не ребенок, я взрослая, а он обращается со мной как с пленницей, которую нужно сторожить днем и ночью.

Четыре охранника за полгода, и что? Это моя жизнь. Мое право жить так, как я хочу. А папа раз за разом присылает своих церберов, чтобы я сидела дома как послушная девочка. Не охрана, а тюремщики!

Не дождется.

Я заставила себя расслабить плечи.

— Ладно. Как скажешь.

— Вот и умница.

Папа откинулся в кресле, и на его лице мелькнуло что-то странное — почти насмешка, почти торжество. Словно он знал что-то, чего не знала я.

— Иди, дорогая. Мне нужно поговорить с Артемом наедине.