Но с Артемом что-то идет не так. Отец дает ему карт-бланш и одну задачу: Алиса должна быть жива и здорова. Артема не интересуют ее капризы, статусы и привычки. Он спокойно ставит запреты, срывает побеги и останавливает ее там, где раньше отводили глаза.
Алиса уверена, что сумеет избавиться и от этого телохранителя. Он так же уверен, что справится с заданием. Столкновения превращаются в войну за контроль — и чем дальше, тем сложнее понять, где заканчивается ненависть к человеку, который вмешивается в каждый шаг, и начинается то чувство, которого она меньше всего хотела.
В тексте есть: от ненависти до любви, первая любовь, наглый герой, противостояние и притяжение, настоящий мужчина, избалованная девчонка, остросюжетные линии, элементы детектива
Глава 1
Меня вызвали в кабинет отца ровно в полдень, и это был плохой знак. Когда папа хотел просто поболтать, он ловил меня за завтраком, улыбался, спрашивал про подруг и подсовывал новую карту. «Держи, солнышко, на булавки». Папины булавки обычно тянули тысяч на пятьсот, и я никогда не отказывалась. Но когда он вызывал в кабинет и назначал точное время — значит, мне прилетит.
Горничная принесла записку прямо в спальню, пока я валялась в кровати и листала ленту. Белый картон с папиным гербом, каллиграфический почерк его секретаря: «Сергей Викторович ожидает вас в полдень». Как повестка в суд.
Я отбросила одеяло и босиком прошлепала по теплому дубовому паркету к гардеробной. Три часа на сборы, можно не торопиться.
Гардеробная занимала комнату размером с однушку где-нибудь на окраине. Зеркала в полный рост, мягкое освещение, островок с ящичками для украшений посередине. Я провела пальцами по рядам платьев — по шелку, кашемиру, тонкой шерсти. Для разговора с папой нужно что-то скромное, но элегантное, что-то, что скажет «я серьезная взрослая женщина», а не «я вчера прогуляла в частном клубе до утра».
Хотя откуда папа мог узнать про клуб?
Бежевое платье от Лоро Пиана. Идеально. Лодочки на шпильке, нитка жемчуга, которую мама оставила мне в наследство. Минимум косметики, аккуратный маникюр — папа терпеть не мог яркие ногти, говорил, что это вульгарно.
Без пятнадцати двенадцать я спустилась на второй этаж.
Наш дом был построен в девяностые, когда папа только поднялся. Тогда все нувориши строили дворцы, и папа не стал исключением: три этажа, двадцать комнат, бассейн в подвале, зимний сад, гараж на восемь машин.
Я шла по широкой лестнице, касаясь пальцами гладких кованых перил. За высокими окнами сиял июнь, солнце золотило ступени. Где-то внизу тикали напольные часы, купленные на аукционе в Женеве — папа говорил, они раньше стояли в каком-то замке.
Я уже догадывалась, о чем пойдет речь. Новый телохранитель. Пятый.
Четвертый ушел две недели назад: написал заявление и свалил, даже не попрощавшись. Просто оставил бумажку на столе у папиного помощника и исчез.
Папа тогда орал минут двадцать — что я безответственная, что подвергаю себя опасности, что он устал от моих выходок. Я сидела в кресле, рассматривала корешки книг на полках и ждала, когда он выдохнется. Не выдохся. Пообещал, что найдет такого, от которого я точно не избавлюсь.
Ну вот. Видимо, нашел.
Я остановилась перед зеркалом в холле и поправила волосы, убрала невидимую прядь за ухо. Платье сидело идеально, жемчуг мягко поблескивал в ложбинке между ключицами. Ни единого изъяна, ни единой лишней складки.
Папа любил, когда я выглядела «достойно нашей фамилии». Мы Ермоловы. Это что-то да значит.
Я двинулась по коридору мимо картин в тяжелых рамах, которые папа покупал на аукционах, чтобы произвести впечатление на коллег. Мимо дверей гостевых спален, которые пустовали годами — после маминой смерти папа перестал устраивать приемы.
Наш дом был слишком большим для двоих. Когда я была маленькой, я играла в прятки сама с собой: пряталась в пустых комнатах и ждала, пока меня кто-нибудь найдет. Никто не находил.
Дверь кабинета маячила в конце коридора. Я остановилась перед ней, собираясь с мыслями.
Ладно. Переживу. Очередной охранник, очередной цербер на папином поводке. Месяц, максимум два — и он сам сбежит. Как все предыдущие.
Я постучала.
— Входи.
Голос отца звучал ровно и спокойно, и это тоже был плохой знак. Когда папа злился, он повышал голос, а когда был спокоен — значит, уже все решил и спорить бесполезно.
Я толкнула тяжелую створку и шагнула внутрь.
Кабинет встретил меня привычным запахом кожи и дорогого табака. Папа давно бросил курить, но аромат его кубинских сигар въелся в стены, в книжные полки красного дерева, в тяжелые шторы. Он говорил, что этот запах внушает уважение партнерам по переговорам. Может, и так.
Солнечный свет пробивался сквозь полуприкрытые жалюзи и ложился на ковер ручной работы косыми полосами. На столе громоздились папки с документами, три телефона и ноутбук — папа не доверял электронной почте, все важное хранил на бумаге.
Он сидел за массивным письменным столом в своем обычном сером костюме-тройке. Руки сложены перед собой, лицо непроницаемое. За его спиной поблескивали корешки юридических справочников.
А рядом с ним стоял...
Я замерла на пороге.
Не то. Совсем не то, что я ожидала. Не очередной здоровяк в черном пиджаке, с залысинами и квадратной челюстью, не отставной полицейский с пивным брюшком.
Молодой. Лет двадцать два, может, двадцать три. Короткая стрижка, темные волосы. Черная футболка обтягивала широкие плечи так, что ткань натягивалась на бицепсах при каждом движении. Брюки цвета хаки, армейские ботинки — никакого костюма, никакого галстука. Даже не попытался одеться прилично для встречи с моим отцом.