– Вы правите нами ради нашего же блага, – неуверенно произнес он. – Вы уверены, что человеческие существа не способны управлять собой, и, следовательно…

Он начал и почти сразу же закричал. Боль пронзила все его тело. О’Брайен поднял рычаг до отметки тридцать пять.

– Глупо, Уинстон, как глупо! – сказал он. – Вам пора бы уже отвечать получше. – Он отвел рычаг и продолжил: – Сейчас я дам вам ответ на мой вопрос. Вот он. Партия стремится к власти исключительно ради собственной выгоды. Нам нет дела до блага других; мы заинтересованы лишь в самой власти. Ни в благосостоянии или роскоши, ни в долгой жизни или в счастье – только во власти, в чистой власти. Вы скоро поймете, что означает чистая власть. Мы отличаемся от олигархов прошлого, и мы понимаем, что делаем. Все остальные, даже те, кто напоминает нас самих, были трусами и лицемерами. Германские нацисты и русские коммунисты очень близки к нам, если говорить о методах, но они никогда не отваживались признавать собственные мотивы. Они притворялись (а может быть, даже верили), что захватили власть вынужденно и на ограниченное время, и что вот-вот за поворотом покажется рай, где люди обретут свободу и равенство. Мы не такие. Мы знаем, что никто не захватывает власть с намерением от нее отказаться. Власть – это не средство, это конечная цель. Нельзя установить диктатуру, чтобы охранять революцию; революцию и делают, чтобы установить диктатуру. Цель репрессий состоит в репрессиях. Цель пыток – в пытках. Цель власти – это власть. Вы начинаете меня понимать?

Уинстон был потрясен, как уже это было раньше, выражением усталости на лице О’Брайена. Оно было сильным, мясистым и жестким, оно отражало большой ум и некую сдерживаемую страсть, которая вызывала у Уинстона ощущение беспомощности, но это лицо было усталым. Под глазами образовались мешки, кожа провисала на скулах. О’Брайен наклонился над ним, словно специально приближая к нему свое измученное лицо.

– Вы сейчас думаете, – произнес он, – что у меня старое и усталое лицо. Вы думаете, что я рассуждаю о власти, а сам не способен даже остановить старение своего тела. Понимаете ли вы, Уинстон, что индивидуум – это лишь клетка? Усталость клетки есть энергия всего организма. Вы умрете, если вам постричь ногти?

Он отошел от кровати и снова начал ходить взад и вперед по комнате, держа одну руку в кармане.

– Мы жрецы власти, – сказал он. Бог есть власть. Но сейчас власть в ваших размышлениях – это всего лишь слово. Пора вам понять, что означает власть. Первое, что вам следует осознать, это то, что власть – вещь коллективная. Индивид обладает властью лишь настолько, насколько он перестал быть индивидом. Вы знаете лозунг Партии: «Свобода – это рабство». А вам не приходило в голову, что слова можно поменять местами? Рабство – это свобода. Один – свободный – человек всегда терпит поражение. Так и должно быть, поскольку каждое человеческое существо обречено на смерть, что есть величайший его недостаток. Но если ты способен полностью, не задавая лишних вопросов, подчиниться, если ты можешь расстаться со своей индивидуальностью и раствориться в Партии, будто ты и ЕСТЬ Партия, то ты всемогущ и бессмертен. Во-вторых, вам нужно понять, что власть есть власть над человеческими существами. Над их телами, но, более всего – над умами. Власть над материей – над внешней реальностью, как вы бы это называли, – не важна. Мы уже полностью контролируем материю.

На мгновенье Уинстон перестал обращать внимание на шкалу. Он сделал нечеловеческое усилие, пытаясь сесть, но добился лишь того, что его тело скрутила боль.

– Как вы можете контролировать реальность? – выкрикнул он. – Вы не можете управлять даже климатом и силой притяжения. А еще есть болезни, боль, смерть…

О’Брайен жестом приказал ему замолчать.

– Мы контролируем реальность, поскольку мы контролируем разум. Реальность находится под черепом. Вы постепенно узнаете это, Уинстон. Нет ничего, что нам не подвластно. Невидимость, левитация – мы все можем. Стоит мне захотеть – я поднимусь над полом, ровно мыльный пузырь. А я этого не хочу, потому что Партия этого не хочет. Вам нужно избавиться от идей девятнадцатого века относительно законов природы. Мы создаем законы природы.

– Нет, не создаете! Вы даже не хозяева этой планеты. Как насчет Евразии и Истазии? Вы их еще не завоевали.

– Неважно. Завоюем, когда сочтем нужным. И даже если не сделаем этого, что изменится? Мы можем вычеркнуть их из существования. Океания – это весь мир.

– Но сам мир лишь частичка пыли. И человек такой крошечный… беспомощный! Сколько времени он существует? Миллионы лет назад Земля была необитаема.

– Чепуха. Земле столько же лет, как и нам, не больше. Как она может быть старше? Ничто, кроме человеческого сознания, не существует.

– Но в горных породах полно костей вымерших животных: мамонтов, мастодонтов и огромных рептилий, – которые жили здесь задолго до первых упоминаний о человеке.

– А вы когда-нибудь видели эти кости, Уинстон? Конечно, нет. Их придумали биологи, жившие в девятнадцатом веке. После человека, если он когда-нибудь закончит свое существование, вообще ничего не будет. Ничего нет вне человека.

– Вне нас целая Вселенная. Посмотрите на звезды! Некоторые из них находятся в миллионе световых лет от нас. Нам никогда их не достичь.

– Что такое звезды? – равнодушно спросил О’Брайен. Искорки. Находящиеся в нескольких километрах отсюда. Если мы захотим, то доберемся до них. Или сможем их погасить. Земля есть центр Вселенной. А Солнце и звезды вертятся вокруг нее.

Уинстон сделал еще одно непроизвольное движение. На этот раз он ничего не сказал. О’Брайен продолжал, словно отвечая на его возражения:

– Конечно, для определенных целей это неприменимо. Когда мы бороздим океан, или когда предсказываем затмение, нам чаще всего удобнее предполагать, что Земля вращается вокруг Солнца и что звезды находятся в миллионах и миллионах километров отсюда. Но и что из этого? Вы полагаете, что разработка двойной астрономической системы за пределами наших возможностей? Звезды могут быть близкими и далекими – в соответствии с нашими потребностями. Вы полагаете, наши математики не справятся с этим? Вы забыли о двоемыслии?

Уинстон откинулся на кровать. Что он ни скажи – быстрый ответ сокрушает его, точно дубинка. И все же он знал, он ЗНАЛ, что был прав. Убеждение, что ничего не существует вне твоего сознания… Наверняка ведь должен быть способ показать, что это неправда? Разве давным-давно не было доказано, что это заблуждение? У этой теории есть и свое название, только он его забыл. Слабая улыбка тронула уголки губ О’Брайена, когда он бросил взгляд на Уинстона.

– Я говорил вам, Уинстон, – произнес он, – что метафизика не ваш конек. Слово, которое вы сейчас пытаетесь вспомнить, – это солипсизм. Но вы ошибаетесь. Это не солипсизм. Если хотите, коллективный солипсизм. Это совершенно иное: фактически, это противоположное понятие. Все это уклонение от темы, – прибавил он другим тоном. – Реальная власть, власть, за которую нам приходится бороться день и ночь, – это не власть над вещами, а власть над людьми.