– А чего вы хотите: убедить меня, что видите пять, или на самом деле увидеть пять?

– Хочу на самом деле увидеть.

– Еще раз, – сказал О’Брайен.

Стрелка наверняка дошла до восьмидесяти-девяноста. Уинстон уже не всегда понимал, почему ему больно. За крепко зажмуренными веками лес пальцев, казалось, кружился в каком-то танце – скручиваясь и раскручиваясь, пальцы прятались друг за другом и затем появлялись вновь. Он пытался сосчитать их, но не мог вспомнить зачем. Он знал лишь, что сосчитать невозможно и что между четырьмя и пяти существует какое-то таинственное равенство. Боль снова отступила. Открыв глаза, он обнаружил, что он по-прежнему видит то же, что и раньше. Бесчисленные пальцы расползались в разных направлениях, скрещивались и сплетались, словно движущиеся деревья. Он снова закрыл глаза.

– Сколько пальцев я показываю, Уинстон?

– Не знаю. Я не знаю. Еще раз – и вы убьете меня. Четыре, пять, шесть – я, правда, не знаю.

– Уже лучше, – заключил О’Брайен.

Игла скользнула в руку Уинстона. И почти сразу же благодатное, целительное тепло разлилось по всему его телу. Он почти забыл о боли. Он открыл глаза и с благодарностью посмотрел на О’Брайена. При виде тяжелого, с резкими чертами лица, такого безобразного и такого умного, его сердце, казалось, ожило. Если бы он мог пошевелиться, то вытянул бы руку и положил бы ее на руку О’Брайена. Он никогда не любил его так сильно, как в эту минуту, и не просто потому, что тот прекратил боль. Старое чувство вернулось к нему: на самом деле неважно, друг О’Брайен или враг. О’Брайен был человеком, с которым он мог разговаривать. Может быть, людям нужна не столько любовь, сколько понимание. О’Брайен с помощью пыток довел его до границы безумия, и еще немного – и он наверняка отправит его на смерть. Но какое это имеет значение. В каком-то смысле между ними больше, чем дружба, они близки, и где-то там или здесь существует такое место, где они могли бы встретиться и поговорить. О’Брайен смотрел на него сверху с таким выражением лица, словно он думал о том же самом. Когда он заговорил, то голос его звучал спокойно, как будто они просто беседовали.

– Вы знаете, где вы, Уинстон? – спросил он.

– Не знаю. Могу лишь догадываться. В Министерстве любви.

– Вы знаете, сколько времени вы здесь?

– Я не знаю. Дни, недели, месяцы… Думаю, месяцы.

– А как вы думаете, зачем мы привозим людей в это место?

– Чтобы заставить их признаться.

– Нет, дело не в этом. Попробуйте еще раз.

– Чтобы наказать их.

– Нет! – воскликнул О’Брайен. Голос его невероятно изменился, а лицо вдруг сделалось жестким и возбужденным. – Нет! Не просто вытащить ваше признание, и не наказать вас. Хотите, я скажу, зачем вас доставили сюда? Чтобы вылечить вас! Чтобы вернуть вам психическое здоровье! Поймете ли вы когда-нибудь, Уинстон, что никто из тех, кто попал в наши руки, не уходит отсюда больным? Нам не интересны все эти глупые преступления, которые вы совершили. Партии нет дела до ваших поступков; мысли – вот, что нас беспокоит. Мы не просто уничтожаем врагов, мы переделываем их. Понимаете, что я имею в виду?

Он склонился над Уинстоном. Его лицо казалось огромным из-за того, что оно находилось совсем близко, и невероятно уродливым, потому что Уинстон смотрел на него снизу. Кроме того, на нем читалось что-то вроде экзальтации и безумного восторга. И снова у Уинстона сдавило сердце. Если бы можно было, он бы трусливо зарылся поглубже в постель. Он со всей определенностью чувствовал, что О’Брайен вот-вот потянет рычаг до отказа – исключительно ради каприза. Однако в этот момент О’Брайен отвернулся. Он сделал пару шагов взад и вперед. Затем продолжил уже менее рьяно:

– Первым делом вам нужно понять, что в этом месте нет мучеников. Вы читали о религиозных гонениях в прошлом. В Средние века существовала инквизиция. Она не оправдала себя. Ее целью было под корень истребить еретиков, а она их в конечном итоге обессмертила. На место каждого сожженного на костре еретика вставали тысячи других. Почему так получилось? Потому что инквизиция убивала врагов открыто, и убивала их, когда они еще не раскаялись: то есть их и убивали за то, что они не раскаялись. Люди умирали, так как не могли отказаться от своих искренних убеждений. Естественно, вся слава доставалась жертве, а позор – инквизитору, который сжег ее. Позже, в двадцатом столетии, возникли так называемые тоталитарные режимы. Немецкий нацизм и русский коммунизм. Русские искореняли ересь с большей жестокостью, чем это делала инквизиция. И они воображали, будто извлекли уроки из ошибок прошлого; в любом случае они знали, что нельзя делать из людей мучеников. Прежде чем жертвы представали перед публичным трибуналом, их намеренно лишали чувства собственного достоинства. Их изматывали пытками и одиночеством до тех пор, пока они не становились жалкими, раболепствующими тварями, готовыми признаться в том, что им вкладывали в уста, оскорблять себя, обвинять других и прятаться за их спины, плакать и молить о пощаде. Однако всего через несколько лет все повторилось. Умершие стали мучениками, а их ничтожество было забыто. Опять то же самое, но почему? Прежде всего потому, что сделанные ими признания были явно добытыми под пытками и лживыми. Мы не допускаем таких ошибок. Все, в чем здесь признаются, – правда. Мы делаем признания правдивыми. И, кроме того, мы не позволяем мертвым восставать против нас. Вы должны перестать думать, что будущие поколения отомстят за вас, Уинстон. Будущее о вас и не узнает. Вас уберут из потока истории. Мы превратим вас в газ и распылим в стратосфере. От вас ничего не останется – ни имени в регистраторе, ни памяти в человеческом мозге. Вас аннигилируют в прошлом так же, как и в будущем. Вы никогда не будете существовать.

«Так зачем же тогда мучить меня?» – с горечью подумал Уинстон. О’Брайен замедлил шаг, словно Уинстон сказал это вслух. Его крупное уродливое лицо приблизилось, а глаза немного сузились.

– Вы думаете, – сказал он, – что поскольку мы все равно собираемся вас в конце концов уничтожить, то ничего из сказанного или сделанного вами не имеет ни малейшего значения; зачем же в этом случае мы берем на себя труд сначала допросить вас? Вы ведь об этом думаете, так?

– Да, – согласился Уинстон.

О’Брайен едва заметно улыбнулся.

– Вы изъян в общей модели, Уинстон. Вы пятно, которое надо очистить. Разве я не говорил вам, в чем разница между нами и карательными органами в прошлом? Нас не удовлетворяет ни негативная покорность, ни даже самое рабское послушание. Когда вы, наконец, сдадитесь нам, то вы сделаете это по собственной воле. Мы не уничтожаем еретика, потому что он сопротивляется нам; пока он сопротивляется, мы не уничтожим его. Мы изменяем его, мы захватываем его разум, мы переделываем его. Мы сжигаем в нем все зло и все иллюзии; он переходит на нашу сторону, но не формально, а по-настоящему – всем сердцем и душой. Прежде чем убить его, мы делаем его одним из нас. Мы нетерпимы к тому, чтобы хоть где-то в мире существовало заблуждение, пусть даже тайное и бессильное. И в миг смерти мы не допустим никаких отклонений. В прежние времена еретик шел на костер, заявляя о своей ереси, восторгаясь ею. Даже жертва русских чисток, идя по коридору и ожидая пули, могла припрятать под черепом бунтарские мысли. Мы же приводим мозги в идеальное состояние перед уничтожением. Заповедью старых деспотий было: «Ты не должен». Тоталитарные режимы приказывали: «Ты должен». Наш командный посыл: «ТЫ ЕСТЬ». Никто из тех, кого приводят в это место, не может устоять против нас. Всех промывают дочиста. Мы сломали в конце концов даже тех трех жалких предателей, в чью невиновность вы верили: Джонса, Ааронсона и Резерфорда. Я лично принимал участие в их допросе. Я видел, как они постепенно сдавались, начинали хныкать, ползать и рыдать – и в конце это было уже не из-за боязни боли, а исключительно из-за раскаяния. К тому времени, как мы закончили с ними работать, они были лишь человеческими оболочками. В них ничего не осталось, за исключением сожаления о том, что они сделали, и любви к Большому Брату. Как было трогательно наблюдать за проявлением их любви к нему. Они умоляли, чтобы их быстрее расстреляли, потому что хотели умереть, пока их умы чисты.

В его голосе зазвучали почти мечтательные нотки. А в лице по-прежнему читались экзальтация и энтузиазм безумца. Он не притворяется, подумал Уинстон, он не лицемер, он верит в каждое сказанное им слово. Более всего на Уинстона давило сознание собственной умственной неполноценности. Он смотрел на тяжелую, но грациозную фигуру, которая расхаживала по комнате и то появлялась в поле его зрения, то исчезала. О’Брайен представлялся ему человеческим существом во всех отношениях значительнее, чем он сам. Не было такой мысли, когда-либо приходившей ему в голову или способной прийти, которую О’Брайен давным-давно не знал бы, не проанализировал бы и не отверг бы. Его разум ВМЕЩАЛ разум Уинстона. Но как тогда в таком случае О’Брайен мог быть сумасшедшим? Это он, Уинстон, должен быть сумасшедшим. О’Брайен остановился и посмотрел на него сверху. Его голос снова сделался жестким.