На этот раз Уинстон был потрясен до глубины души.

– И ВЫ здесь! – воскликнул он.

Парсонс посмотрел на Уинстона взглядом, не выражающим ни интереса, ни удивления, в нем читалось лишь страдание. Он начал нервно ходить взад и вперед по камере, поскольку явно не находил себе места. Всякий раз, когда он выпрямлял свои пухлые колени, было явно заметно, что они дрожат. Его широко раскрытые глаза смотрели неподвижно, будто он не мог не разглядывать что-то поблизости.

– А вас-то за что? – спросил Уинстон.

– За мыслепреступление! – выкрикнул Парсонс почти навзрыд. Тон его голоса указывал одновременно на полное признание своей вины и какой-то ужас от того, что такое слово вообще может быть к нему применимо. Он остановился напротив Уинстона и начал страстно умолять его: – Вы не знаете, они ведь не расстреляют меня, а, старина? Они не расстреливают, если ты на самом деле ничего не сделал – это только мысли, а как с ними быть? Я знаю, они меня внимательно выслушают. О, я доверяю им! Они посмотрят мои записи, правда? ВЫ знаете, что я за человек. По-своему неплохой человек. Не очень умный, конечно, но зато с энтузиазмом. Разве я не старался изо всех сил работать на Партию? Как думаете, обойдется пятью годами? Или пусть даже десятью? Такие люди, как я, могут принести довольно много пользы в трудовом лагере. Они не расстреляют меня за то, что один раз оступился?

– А вы виновны? – спросил Уинстон.

– Конечно, виновен! – закричал Парсонс, бросив подобострастный взгляд на телеэкран. – Вы ведь не думаете, что Партия может арестовать невиновного человека? – Его лягушачье лицо стало спокойнее, и на нем даже появилось чуточку лицемерное выражение. – Мыслепреступление – ужасная вещь, старина, – заметил он нравоучительно. – Оно такое коварное. Захватит тебя, а ты и не ведаешь об этом. Знаете, как со мной случилось? Во сне! Да, это факт. Я работал, старался внести свою лепту и вообще не подозревал, что у меня в голове эта дрянь засела. А потом начал говорить во сне. Знаете, что они от меня услышали? – Он понизил голос, как это делает человек, обязанный по медицинским причинам сказать нечто неприличное. – «Долой Большого Брата!» Да, я это сказал. Кажется, повторял снова и снова. Только между нами, старина: я рад, что меня взяли, пока все это дальше не зашло. Знаете, что я скажу, когда буду выступать перед трибуналом? «Спасибо, – вот, что я скажу, – спасибо, что спасли меня, пока было не слишком поздно».

– Кто на вас донес?

– Моя маленькая дочурка, – ответил Парсонс с какой-то скорбной гордостью. – Она подслушивала через замочную скважину. Услышала, что я говорю, и вызвала патруль прямо на следующий день. Довольно умно для семилетнего ребенчишки, а? Я на нее обиды не держу. На самом деле ею горжусь. Значит, в любом случае воспитал ее в правильном духе.

Он несколько раз дернулся вверх и вниз, бросая тоскливый взгляд на туалетное приспособление. Затем он вдруг решительно сдернул с себя шорты.

– Извини, старина, – произнес он. – Не могу терпеть. Это все от волнения.

И он плюхнулся своей объемистой задницей на ведро. Уинстон закрыл лицо руками.

– Смит! – взвизгнул голос из телеэкрана. – Шестьдесят-семьдесят девять Смит У! Открыть лицо. В камере запрещается закрывать лицо.

Уинстон убрал руки. Парсонс шумно и очень обильно сходил в туалет. А потом оказалось, что крышка закрывается плохо, и в камере долго стояла нестерпимая вонь.

Парсонса увели. Таинственным образом приходили и уходили еще какие-то заключенные. Одной из них, женщине, сказали: «Комната 101», и Уинстон заметил, как она, услышав эти слова, вдруг задрожала и побледнела. Время шло, и если его привели сюда утром, то сейчас должен был быть полдень; или если тогда был полдень, то сейчас полночь. В камере находились шесть арестантов – мужчин и женщин. Все сидели очень спокойно. Напротив Уинстона расположился мужчина почти без подбородка, с крупными длинными зубами, и оттого лицо его очень напоминало какого-то большого безвредного грызуна. Его пухлые, испещренные пятнышками щеки так оттопыривались внизу, что казалось, будто за ними спрятаны запасы еды. Бледно-серые глаза робко оглядывали лица сидящих в камере, но мужчина тут же отводил их, стоило ему поймать чей-то взгляд.

Дверь открылась – ввели очередного узника, при виде которого Уинстон ощутил холодок внутри. Это был обычный, невзрачного вида мужчина, возможно, инженер или какой-то техник. Но лицо его поражало сильной изможденностью. Оно походило на череп. Из-за страшной худобы рот и глаза выглядели непропорционально огромными, к тому же в глазах этих плескалась убийственная, неукротимая ненависть к кому-либо или чему-либо.

Мужчина сел на скамью почти рядом с Уинстоном. Уинстон больше не смотрел на него, но измученное лицо-череп так явственно стояло в его глазах, будто он продолжал видеть его прямо перед собой. Внезапно он понял, в чем дело. Мужчина умирал от голода. Та же мысль почти одновременно пришла в голову всем, кто находился в камере. Сидящие на скамье слабо зашевелились. Мужчина без подбородка пристально посмотрел на человека с лицом-черепом, затем виновато отвел глаза, потом взглянул на него снова, словно тот непреодолимо притягивал его. Он начал ерзать на сиденье. Наконец он встал, неуклюже прошелся по камере, засунул руку в карман своего комбинезона и со смущенным видом протянул мужчине с лицом-черепом запачканный чем-то кусок хлеба.

Телеэкран тут же издал яростный оглушительный рев. Мужчина без подбородка едва не подпрыгнул на месте. Человек с лицом-черепом быстро убрал руки за спину, словно желая показать всему миру, что он отказался от дара.

– Бамстед! – прогрохотал голос. – Двадцать семь-тринадцать Бамстед Дж.! Сейчас же бросить хлеб!

Мужчина без подбородка уронил кусок хлеба на пол.

– Стоять на месте, – продолжал голос. – Лицом к двери. Не двигаться.

Мужчина без подбородка подчинился. Его большие обвисшие щеки непроизвольно дрожали. Дверь с лязгом отворилась. Когда вошедший в камеру молодой офицер отступил в сторону, за его спиной показался коренастый крепкий надзиратель с огромными руками и мощными плечами. Он встал напротив мужчины без подбородка и затем по сигналу от офицера, подавшись всем телом вперед, нанес узнику сокрушительный удар прямо в зубы. Сила удара была такова, что ноги арестованного оторвались от пола. Его тело перелетело через всю камеру и ударилось об основание туалета. Несколько секунд он неподвижно лежал там, а темная кровь текла из его носа и рта. Потом послышалось очень слабое и, видимо, бессознательное не то хныканье, не то писк. Затем мужчина перевернулся и, шатаясь, встал на четвереньки. Вместе с потоком слюны и крови из его рта выпали две половинки зубного протеза.

Узники сидели очень тихо, скрестив руки на коленях. Мужчина без подбородка вскарабкался на свое место. Нижняя половина его лица темнела. Рот распух и превратился в бесформенную массу вишневого цвета с черной дырой посредине.

Время от времени капли крови падали на его комбинезон. Его серые глаза скользили по лицам сидящих в камере с еще более виноватым видом, чем раньше, словно он пытался понять, насколько остальные презирают его за такое унижение.

Дверь открылась. Офицер сделал короткий взмах рукой, указывая на человека-черепа.