Все прежние олигархии теряли власть либо по причине того, что они окостенели, либо потому, что становились слишком мягкими. Либо они впадали в глупость и высокомерие и не умели приспособиться к меняющимся обстоятельствам, и их свергали; или они становились либеральными и трусливыми, делали уступки, когда следовало применить силу, и опять же их свергали. Иными словами, их губило либо сознание, либо бессознательность. Достижением Партии стало создание системы мышления, в которой одновременно существуют оба состояния. И никакая иная интеллектуальная основа не могла бы обеспечить вечное доминирование Партии. Если ты взял власть в руки и хочешь продолжать править, ты должен уметь искажать ощущение реальности. Ведь секрет владычества заключается в сочетании веры в собственную непогрешимость со способностью учиться на ошибках прошлого.

Не стоит и говорить, что тоньше всех практикуют двоемыслие те, кто изобрел двоемыслие и знает, что это широчайшая система умственного мошенничества. В нашем обществе те, кто лучше других знает, что происходит, менее всего представляют реальное положение вещей в мире. В общем, чем больше понимания, тем сильнее иллюзии; чем больше ума, тем меньше разума. Наглядно это иллюстрирует тот факт, что военная истерия того или иного индивидуума возрастает по мере его продвижения по социальной лестнице. Более рациональным отношением к войне отличаются покоренные жители оспариваемых территорий. Для этих народов война – просто бесконечное бедствие, которое прокатывается по ним, как огромная приливная волна. Им совершенно безразлично, какая сторона побеждает. Они понимают, что перемена господина означает лишь то, что они будут по-прежнему выполнять всю ту же работу, что и раньше, только для новых хозяев, которые будут обращаться с ними ровно так же, как это делали старые. Чуть в лучшем положении находятся наши рабочие, которых мы называем пролами, но и они крайне редко замечают войну. При необходимости их можно ввергнуть в состояние страха или ненависти, но, будучи оставленными в покое, они в состоянии забывать о войне на долгое время. Именно в рядах Партии, прежде всего Внутренней, мы найдем настоящий военный энтузиазм. В завоевание мира тверже всего верят те, кто знает, что это невозможно. Это удивительное соединение противоположностей – знания с невежеством, цинизма с фанатизмом – одна из главных отличительных особенностей общества Океании. Официальная идеология мирится с противоречиями, даже когда в этом нет никакой практической выгоды. Таким образом, Партия отвергает и поносит все принципы, на которых первоначально стояло социалистическое движение, но делает так во имя социализма. Она проповедует презрение к рабочему классу – беспрецедентное для прошлых столетий, – и она одевает своих членов в форму, которая когда-то отличала работников ручного труда и была принята именно по этой причине. Партия систематически подрывает основы семьи и зовет своего вождя по имени, которое прямо указывает на верность семейным узам. Даже в названиях четырех министерств, которые нами управляют, проявляется своего рода наглое обращение с фактами, намеренно искаженными. Министерство мира заведует войной, Министерство правды – ложью, Министерство любви – пытками, а Министерство изобилия – голодом. Эти противоречия не случайны, они не являются результатом простого лицемерия; они есть намеренная практика двоемыслия. Поскольку только с помощью примирения противоречий можно вечно удерживать власть. Нет другого способа прерывания древнего цикла. Если человеческое равенство нужно превратить в никогда не достижимое, если Высшие, как мы их называем, должны навсегда сохранить свое положение, то тогда превалирующим умственным состоянием следует сделать контролируемое безумие.

Однако возникает один вопрос, которого до сего момента мы практически не касались. Он заключается в следующем: ПОЧЕМУ человеческое равенство должно быть невозможным? Если предположить, что механизм процесса описан правильно, то что же тогда является мотивом этой масштабной и тщательно спланированной попытки заморозить историю в определенный момент времени?

А вот здесь мы подходим к главному секрету. Как мы уже знаем, ореол тайны вокруг Партии (а более всего – вокруг Внутренней партии) обусловлен двоемыслием. Но еще глубже лежит первоначальный мотив, никогда не анализируемый инстинкт, который сначала привел к захвату власти, а впоследствии привнес в нынешнее существование двоемыслие, полицию мысли, бесконечную войну и все другие необходимые элементы. Этот мотив в действительности состоит…

Уинстон внезапно ощутил тишину, как ощущаешь появление нового звука. Ему показалось, что Джулия в последние несколько минут совершенно неподвижна. Она лежала на боку, обнаженная до пояса, подложив свою руку под щеку; темный локон опустился на глаза. Ее грудь медленно и мерно поднималась и опускалась.

– Джулия.

Молчание.

– Джулия, ты не спишь?

Молчание. Она уснула. Он закрыл книгу, осторожно положил ее на пол, лет и прикрыл одеялом их обоих.

Он лежал неподвижно и думал, что не знает главного секрета. Он понимал КАК, но не понимал ЗАЧЕМ. Глава I, равно как и глава III, не содержали ничего нового для него, они просто систематизировали ту информацию, которой он уже обладал. Но, прочитав книгу, он понял лучше, чем раньше, что он не сумасшедший. Само пребывание в меньшинстве, даже в единственном числе, не делает тебя безумцем. Существует правда и неправда, и если ты цепляешься за правду вопреки тому, что утверждает весь мир, ты не сумасшедший. Желтый луч заходящего солнца пробрался через окно и упал на подушку. Уинстон закрыл глаза. Солнце на его лице и прикосновение гладкого женского тела погрузили его в какое-то безмятежное, спокойное и сонное состояние. Он в безопасности, все в порядке. Засыпая, он пробормотал: «Здравомыслие не статистическое понятие»; и ему показалось, что это замечание содержит очень глубокую мысль.

*****

Он проснулся с ощущением того, что проспал очень долго, но взгляд в сторону старомодных часов подсказал, что еще только двадцать тридцать. Он еще немного подремал; затем из двора донесся привычный грудной голос:

Ах, эти безнадежные и давние мечтанья,

Они прошли, как тот апрельский день.

Но голос твой вновь пробудил воспоминанья,

На сердце опустив надежды тень!

Похоже, глупая песенка, все еще популярна. Несется отовсюду. Пережила даже Песню ненависти. От звуков пения проснулась Джулия, она сладко потянулась и встала с кровати.

– Я проголодалась, – сказал она. – Давай кофе сварим. Черт! Плитка погасла, и вода холодная. – Она подняла керосинку и потрясла ее. – Керосин кончился.

– Думаю, можно попросить у старика Чаррингтона.

– Самое интересное, я была уверена, что керосинка заправлена. Надо одеться, – добавила она. – Похоже, холодает.

Уинстон тоже встал и оделся. Между тем неустанный голос продолжал:

Все говорят, что время лечит,

Все говорят, что можно все забыть;

Но стоит вспомнить твои сладки речи,

И сердце будет долго-долго ныть!

Застегивая ремень комбинезона, он подошел к окну. Солнце, должно быть, опустившись за дома, уже больше не освещало двор. Каменные плиты были мокрыми, словно их только что вымыли, ему казалось, будто и небо тоже помыли: свежее и чистенькое, оно голубело между труб. Женщина без устали маршировала туда-сюда и, закупоривая и раскупоривая рот, то пела, то замолкала, вешая при этом пеленки, которых становилось все больше и больше. Ему стало интересно, зарабатывает ли она стиркой на жизнь или просто делает это ради двадцати-тридцати внуков. Джулия подошла к нему и встала рядом; и они вместе, охваченные каким-то очарованием, разглядывали крепкую фигуру внизу. Он смотрел, как женщина характерным для нее движением протянула мощные руки к веревке, отклячив огромные ягодицы, и вдруг впервые подумал, что она прекрасна. Никогда раньше ему и в голову не приходило, что тело пятидесятилетней женщины, раздувшееся от чудовищного количества родов, потом огрубевшее и окостеневшее от тяжелой работы, сделавшееся плотным, как перезревшая репа, может быть прекрасным. Но это было именно так, и он подумал: «А почему бы и нет?» Крепкое, бесформенное тело, подобное гранитной глыбе, с шершавой красной кожей, которое похоже на девичье ровно так же, как шиповник на розу. Почему плод нужно ставить ниже цветка?

– Она прекрасна, – пробормотал он.

– Да у нее бедра не меньше метра в обхвате, – сказала Джулия.

– У нее своя красота, – ответил Уинстон.

Он держал Джулию за гибкую талию, легко обхватив ее одной рукой. Она прижалась к нему. Их тела никогда не произведут ребенка. Это одна из тех вещей, которую им не удастся сделать. Только из уст в уста, от разума к разуму они способны передать свою тайну. Женщина внизу не обладает разумом, у нее есть лишь крепкие руки, доброе сердце и чрево, способное производить детей. Он задумался, скольких она родила. Человек пятнадцать – запросто. У нее был кратковременный период цветения – наверное, с год – красоты дикой розы, а потом она вдруг раздулась, как созревший фрукт, затвердела, покраснела и огрубела, и вот уже вся ее жизнь состоит из стирки, уборки, штопки, готовки, мытья, полировки, починки и опять мытья и стирки – сначала для детей, затем для внуков, и так тридцать загубленных лет. А она все еще поет. Мистическое восхищение ею как-то смешалось с картиной бледного безоблачного неба, протянувшегося далеко за трубы в невероятные дали. Забавно думать, что небо одинаково для всех, в Евразии и Истазии оно такое же, как здесь. И люди под этим небом очень-очень похожи – повсюду, во всем мире, сотни тысяч миллионов людей одинаковы, в невежестве своем они, разделенные стенами ненависти и лжи, не знают о существовании друг друга и ведут практически одну и ту же жизнь; люди не научились думать, но в своих сердцах, в мышцах, внутри себя они копят силу, которая однажды перевернет мир. Если и есть надежда, она связана с пролами! И даже не прочитав КНИГУ до конца, он знал, что в этом заключен окончательный вывод Гольдштейна. Будущее принадлежит пролам. А мог ли он быть уверенным в том, что мир, созданный ими, не будет столь же чужим для него, Уинстона Смита, как и тот, что сотворила Партия? Да, потому что этот новым мир хотя бы будет здравым. Там, где существует равенство, там есть и здравомыслие. Рано или поздно это произойдет: сила превратится в сознательность. Пролы бессмертны, в этом нет сомнений, стоит лишь посмотреть на мощную фигуру во дворе. В конце концов их разум пробудится. А пока это не случится (может быть, пройдет еще тысяча лет), они будут жить вопреки всему, как птицы, передавая от организма к организму жизненную силу, которой нет у Партии и которую она не в состоянии истребить.