– Продолжайте, – порекомендовал О’Брайен. – Станьте между боковыми створками, чтобы увидеть себя сбоку.

Уинстон остановился от испуга. К нему приближалась согбенная, серая, похожая на скелет тварь. Вид ее страшил, причем не только тем, что тварью этой был он сам. Он приблизился к зеркалу. Лицо твари вытянулось в морду – так казалось из-за опущенной головы. Унылое лицо видавшего виды заключенного: покатый лоб, лишенный волос скальп, нос крючком, потрепанные щеки и над скулами – глаза, ожесточенные и внимательные. Щеки в морщинах, рот ввалился. Безусловно, его собственное лицо… однако Уинстону показалось, что оно изменилось больше, чем сам он внутри себя. Отражаться на этом лице будут совсем не те чувства, которые он ощущает. Еще он частично облысел. В первое мгновение ему показалось, что заодно и поседел, но на самом деле серым сделался только его скальп: за исключением ладоней и лица все тело его было покрыто въевшейся застарелой грязью. Там и сям под грязью были заметны розовые шрамы, оставленные зажившими ранами, а варикозная язва над лодыжкой превратилась в шелушащуюся воспаленную массу. Но истинно пугало истощение тела. Грудная клетка сузилась, от нее остались одни ребра; ноги высохли до того, что колени сделались толще бедер. Теперь он понял, зачем О’Брайен рекомендовал ему посмотреть на себя сбоку. Позвоночник искривился самым изумительным образом. Тощие плечи согнулись вперед, грудная клетка казалась вдавленной внутрь, тонкая шея клонилась под весом черепа. Можно было уверенно сказать, что тело это принадлежит шестидесятилетнему старику, страдающему какой-то неприличной болезнью.

– Вы иногда думали, – заметил О’Брайен, – что мое лицо, лицо члена Внутренней Партии, выглядит усталым и изможденным. Что вы теперь думаете о вашей собственной физиономии? – Схватив Уинстона за плечо, он развернул его к себе лицом. – Смотрите теперь на ваше собственное состояние. Смотрите на мерзкую грязь, покрывающую все ваше тело. Смотрите на грязь между пальцами ног. Смотрите на отвратительную текущую язву над лодыжкой. А вам известно, что от вас воняет, как от козла? Возможно, вы перестали замечать этот смрад, потому что привыкли к нему… Или оцените собственное истощение. Видите? Я могу двумя пальцами – указательным и большим – обхватить ваш бицепс. Я могу переломить вашу шею, словно морковку. А вы знаете, что, оказавшись в наших руках, потеряли двадцать пять килограммов? Даже волосы ваши облезают клочьями. Вот! – Потянув Уинстона за волосы, он показал ему клок былой шевелюры. – Откройте рот. Осталось девять, десять… одиннадцать зубов. Сколько их было, когда вы попали к нам? A те немногие, что еще остались, выпадают сами собой. Вот, смотрите!

Он схватил могучими указательным и большим пальцами один из немногих оставшихся у Уинстона передних зубов и без особого труда вырвал его с корнем. Челюсть Уинстона пронзила острая боль. О’Брайен отбросил зуб в сторону.

– Вы гниете заживо, – объявил О’Брайен, – вы разваливаетесь на части. Что вы собой представляете? Мешок с грязью! А теперь повернитесь и посмотрите на себя еще раз. Видите эту тварь, взирающую на вас? Это последний человек. Ну а если вы человек, значит, таково и человечество. А теперь одевайтесь.

Уинстон начал одеваться медленными, неловкими движениями. До сих пор он не замечал, насколько исхудал и ослабел. В голове его билась одна-единственная мысль: он пробыл здесь дольше, чем представлял. А потом, пока он вползал в эти жалкие лохмотья, жалость к собственному погибшему телу овладела им. Не отдавая себе отчет в том, что делает, он опустился на небольшой табурет, стоявший возле ложа, и залился слезами. Уинстон осознавал собственное уродство, свой вызывающий отвращение вид – связка костей в грязном исподнем, – однако рыдал в ослепительно-белом свете и не мог остановиться.

О’Брайен почти с дружелюбием прикоснулся к его плечу.

– Но это не навсегда. Вы можете изменить свое положение в любой момент. Все зависит от вас.

– Ваших рук дело, – выдохнул сквозь рыдания Уинстон. – Это вы довели меня до такого состояния.

– Нет, Уинстон, вы сами довели себя до него. Вы пошли на это тогда, когда выступили против Партии. Все следствия содержались в одном этом поступке. С вами не случилось ничего такого, чего вы не предвидели… – Помолчав, он продолжил: – Мы победили вас, Уинстон. Мы сломали вас. Вы видели, на что стало теперь похоже ваше тело. Ваш ум находится в таком же состоянии. Не думаю, чтобы в вас осталась еще хотя бы частица гордости. Вас били, пороли, оскорбляли, вы визжали от боли, вы катались по полу в своей собственной крови и блевотине. Вы скулили и молили о пощаде, вы предали все и вся. Можете ли вы представить себе хотя бы одно-единственное падение, которого вы не совершили?

Уинстон прекратил рыдать, хотя слезы все еще текли из глаз. Посмотрев на О’Брайена, он сказал:

– Я не предал Юлию.

О’Брайен задумчиво взглянул на него.

– Да, – согласился он. – Да, это так. Действительно, вы не предали Юлию.

Особое почтение к О’Брайену, которого ничто не могло разрушить, вновь затопило сердце Уинстона. Какой же он интеллигентный человек, думал он, насколько же он интеллигентный! Не было никогда такого, чтобы О’Брайен не сумел понять, что ему сказано. Любой другой человек на белом свете возразил бы ему, что он ПРЕДАЛ и Юлию. Ибо чего только не выкладывал им под пыткой! Он рассказал им все, что знал о ней: ее привычки, характер, прошлую жизнь; описал в мельчайших подробностях все, что происходило на их свиданиях; все, что сказал ей, и все, что ответила она ему; рассказал о продуктах с черного рынка, о постельных развлечениях, об антипартийной настроенности… обо всем. И все же в том смысле, в котором он употребил это слово, он не предал ее. Он не перестал любить ее; чувства его к ней не изменились. О’Брайен понял его без пояснений.

– А скажите мне, – спросил Уинстон, – скоро ли меня расстреляют?

– Ну, это бывает не так быстро, – проговорил О’Брайен. – Вы у нас сложный случай. Но не теряйте надежды. Исцеляются все – рано или поздно. В конце концов мы вас расстреляем.

Глава 4

Он чувствовал себя много лучше. Он набирал вес, да и силы с каждым днем – если уместно говорить о днях – возвращались к нему.

Яркий свет и жужжание оставались без изменения, однако новая камера оказалась более комфортабельной, чем те, в которых ему довелось побывать. На сколоченной из досок кровати появились матрас и подушка, рядом с ней поставили табурет, на котором можно было сидеть. Уинстона сводили в баню и позволили достаточно часто умываться в жестяном тазу. Даже стали приносить теплую воду для умывания. Ему выдали новое исподнее и чистый комбинезон, обработали язву успокаивающей мазью, вырвали обломки зубов и сделали вставные челюсти.

Шли недели и месяцы. Теперь его кормили явно с регулярными интервалами, так что при желании он мог бы даже следить за течением времени. По всей видимости, еду давали три раза в сутки (хотя подчас он не мог понять, днем или ночью это происходит). Пища была на удивление хорошей; в каждую третью кормежку давали мясо. Однажды он даже получил пачку сигарет. Спичек у Уинстона не было, однако приносивший еду молчаливый охранник угощал его огоньком. В первый раз от курения сделалось дурно, однако он упорствовал и растянул пачку надолго, выкуривая по полсигареты каждый раз после еды.