Дверь снова открылась, и ввели нового узника, от вида которого Уинстона на мгновение бросило в дрожь. Вроде бы обычный, ничем не выделяющийся инженер или какого-то рода техник. Пугало изможденное до предела лицо его, скорее напоминавшее череп. Благодаря худобе его глаза казались непропорционально большими; их наполняла убийственная и неумолимая ненависть к кому-то или к чему-то.

Человек этот опустился на скамью неподалеку от Уинстона, который не стал более на него смотреть, потому что измученное, похожее на череп лицо так впечаталось в его память, словно тот стоял прямо перед глазами.

Внезапно он понял, в чем дело. Человек умирал от голода. Похоже, что мысль эта пришла одновременно всем обитателям камеры, и они шевельнулись на скамьях. Взгляд лишенного подбородка узника то и дело обращался к изможденному лицу, тут же виновато прятался и снова возвращался обратно, повинуясь непреодолимому притяжению. Наконец он поднялся, неловко протопал по полу камеры, запустил руку в карман своего комбинезона и со смущением протянул грязный кусок хлеба истощенному человеку.

Телескан разразился оглушительным рыком. Лишенный подбородка заключенный буквально подпрыгнул на месте. Похожий на смерть человек мгновенно заложил руки за спину, как бы показывая всему миру, что он не принял этот подарок.

– Бамстед! – прогрохотал голос. – 2713 Бамстед Дж.! Брось на пол этот кусок хлеба!

Толстяк без подбородка уронил свой кусок хлеба на пол.

– Стоять на месте, – приказал голос. – Лицом к двери. Не шевелиться.

Толстяк повиновался, пухлые щеки его затряслись. Лязгнув, дверь отворилась. Вошедший первым молодой офицер шагнул в сторону, и из-за спины его появился коренастый низкорослый охранник, необыкновенно длиннорукий и широкоплечий. Остановившись перед толстяком, он по знаку офицера со всей мочи ударил того прямо в зубы. Сила удара буквально подбросила несчастного в воздух. Он отлетел к противоположной стене и осел на пол, привалившись спиной к унитазу. Какое-то мгновение пролежал неподвижно, а темная кровь хлестала из его рта и носа. Едва слышно и, наверное, неосознанно взвизгнув или простонав, он перевернулся на живот и поднялся, опираясь на нетвердые руки и колени. Вместе с потоком слюны и крови изо рта его выпали две половинки зубного протеза.

Узники сидели неподвижно, сложив руки на коленях. Толстяк с трудом добрался до своего места и сел. На одной стороне его лица наливался синяк. Рот его превратился в разбухшую вишневого цвета массу, посреди которой зияла черная дыра.

Время от времени кровь капала на нагрудник его комбинезона. Взгляд серых глаз по-прежнему метался от лица к лицу, но уже с более виноватым видом, словно бы он пытался понять, презирают ли его остальные за подобное унижение.

Дверь открылась. Офицер коротко ткнул в сторону истощенного человека.

– В сто первую комнату, – сказал он.

Сосед Уинстона охнул, вскочил с места и рухнул на колени, сложив перед собой руки.

– Товарищ! Офицер! – вскричал он. – Не надо меня туда! Разве я не рассказал вам уже все, что знал? Что еще вы хотите от меня услышать? Я признаюсь во всем, только скажите, в чем надо. Напишите что угодно, и я подпишу! Что угодно! Но только не в эту комнату!

– В сто первую, – равнодушно повторил офицер.

Лицо несчастного, и без того бледное, обрело немыслимый цвет – определенно, это был один из оттенков зеленого.

– Да сделайте со мной что-нибудь! – завопил он. – Вы неделями морили меня голодом. Кончайте меня. Дайте мне умереть. Расстреляйте, повесьте, назначьте двадцать пять лет лагерей! Может быть, вам нужны показания на кого-то? Так я скажу вам все, что хотите. Мне безразлично про кого, безразлично, что вы сделаете с ними… У меня жена и трое детей. Старшему еще шести нет. Привезите их всех сюда и перережьте им глотки передо мной – буду стоять и смотреть. Но только не в сто первую комнату!

– В комнату 101, – безразличным тоном сказал офицер.

Несчастный окинул полным отчаяния взглядом остальных заключенных, словно предполагая назначить кого-нибудь из них вместо себя. Глаза его остановились на разбитом лице толстяка. Протянув тощую руку, он завопил:

– Вот кого вам надо взять, а не меня! Вы что, не слышали, что он тут наговорил после того, как ему морду разбили? Дайте мне такую возможность, и я вам все скажу, все до последнего слова. Это ОН против Партии, а не я… – Голос изможденного сорвался на визг. – Значит, вы ничего не слышали! – проговорил он. – Наверное, что-то случилось с телесканом. Это ОН вам нужен, а не я. Берите же его, а не меня!

Два крепких охранника шагнули вперед, чтобы взять его под руки. Но в этот самый момент он бросился на пол и с каким-то нечленораздельным, животным воем вцепился в одну из железных ножек скамьи. Охранники старались оторвать его, однако он держался с удивительной силой. Его пытались оттащить от скамьи, наверное, секунд двадцать. Арестанты сидели смирно, сложив руки на коленях и глядя прямо перед собой. Вой наконец смолк; ему уже не хватало дыхания, все силы уходили в хватку. Крик изменился: один из охранников пинком раздробил ему пальцы. Его подняли на ноги.