– Прости, ничего не случилось. Просто я не люблю крыс.

– Не волнуйся, дорогой, эти грязные твари так просто здесь у нас бегать не будут. Я заткну эту дырку какой-нибудь тряпкой, пока мы не ушли. A в следующий раз, когда будем здесь, принесу штукатурку и по-настоящему заделаю.

Мгновение черной паники уже наполовину забылось. Слегка стыдясь себя самого, он сел, опираясь спиной на изголовье кровати. Юлия выбралась из постели, влезла в свой комбинезон и приготовила кофе. Запах, распространявшийся от кастрюльки, оказался настолько могучим и волнующим, что они даже закрыли окно, дабы не давать повода любопытным. Однако еще удивительнее, чем вкус кофе, была шелковая нотка, которую придавал ему сахар, – Уинстон почти забыл его за годы, проведенные на сахарине.

Засунув одну руку в карман и зажав намазанный джемом кусок хлеба в другой руке, Юлия слонялась по комнате. С безразличием рассмотрев книжный шкаф, она порекомендовала наилучший способ починки раздвижного стола, потом плюхнулась в ветхое кресло, чтобы проверить, насколько удобно в нем сидеть, и принялась с терпеливым недоумением разглядывать часы, снабженные нелепым двенадцатичасовым циферблатом. Потом принесла стеклянное пресс-папье в кровать, чтобы при более ярком свете рассмотреть его. Завороженный, как всегда, прозрачной водянистой структурой стекла, он забрал вещицу из ее руки.

– Как ты думаешь, что это такое? – спросила Юлия.

– Никак не думаю… то есть, на мой взгляд, ее никогда не использовали по какому-то назначению. Именно это мне и нравится в ней. Перед нами небольшой кусочек истории, который они забыли изменить. Это послание, отправленное нам лет сто назад, только мы не знаем, что оно означает.

– А вот эта картина, – Юлия кивнула в сторону гравюры, висевшей на противоположной стене, – ей тоже сто лет?

– Больше. Лет двести, я бы сказал. Но как это узнать? Теперь невозможно определить возраст чего бы то ни было.

Юлия подошла поближе к картине.

– А здесь эта пакость высунула свой нос, – сказала она, пнув ногой стенку под картиной. – А что это за дом? Я его где-то видела.

– Это церковь. Во всяком случае, бывшая церковь. Носила имя святого Климента Датского.

Кусочек стишка, которым поделился с ним мистер Черрингтон, вдруг пришел ему на память, и он едва ли не с тоской произнес:

– «“Лимон-лим-апельсин”, – это звонит Сент-Клим!»

К его удивлению, Юлия продолжила:

– «“С тебя три фартинга” – звон Святого Мартина. Когда заплатишь, заплатишь ли? – звенят колокола Олд-Бейли…» Что там шло дальше, уже не помню. Запомнился только самый конец: «Вот тебе свеча, чтоб в постель лечь, а за нею меч – тебе голову с плеч!»

Словно две части пароля. Но после «колоколов Олд-Бейли» должна быть хотя бы еще одна строчка. Быть может, мистер Черрингтон припомнит ее, если должным образом простимулировать старика.

– А от кого ты узнала этот стишок? – спросил он.

– От деда. Он рассказывал его мне, когда я была маленькой. Его испарили после того, как мне исполнилось восемь лет… во всяком случае, он исчез… Интересно, а что такое лимон, – продолжила она непоследовательно. – Я видела апельсины. Это такие желтые плоды с толстой кожурой.

– А я помню лимоны, – проговорил Уинстон. – В пятидесятые годы их было много… такие кислые, что скулы сводило от одного запаха.

– Не сомневаюсь в том, что за картиной устроилось семейство клопов. Когда-нибудь я займусь ими. А сейчас нам, кажется, пора уходить. Но для начала мне нужно смыть эту раскраску. Какая скука! А потом я сотру помаду и с твоего лица.

Уинстон провел в кровати еще несколько минут. Темнело. Он повернулся к окну, чтобы внимательнее рассмотреть пресс-папье, и лежал, разглядывая его глубины. Неисчерпаемый интерес порождал не сам обломок коралла, но внутреннее строение кусочка стекла. В нем ощущалась глубина, и вместе с тем он был прозрачен, как воздух. Казалось, что стекло, как собственный небосвод, полностью охватывает коралл, и тот находится внутри небольшого мирка со всей его атмосферой. Уинстону чудилось, что он способен проникнуть внутрь этого мира и что на самом деле уже находится внутри него вместе с кроватью из красного дерева и раздвижным столом, часами, гравюрой и самим пресс-папье, вмещавшим комнату, в которой он находился, а коралл в его сердцевине вмещал жизни Юлии и его самого: они покоились в вечности, царящей в сердце кристалла.

Глава 5

Сайм исчез. Утром он не вышел на работу; несколько недоумков высказались по этому поводу. На следующий день никто уже не вспоминал о нем. На третий день, войдя в вестибюль Архивного департамента, Уинстон подошел к доске объявлений. Одна из вывешенных на нем бумажек содержала печатный перечень членов Шахматного комитета, в котором состоял Сайм. Список выглядел точно так, как в предыдущие дни – никаких исправлений не допускалось, – за тем малым отличием, что сделался на одну строчку, на одно имя короче. Этого было достаточно. Сайм перестал существовать: он никогда не существовал.

Стояла обжигавшая жаром погода. В лабиринте комнат министерства, лишенных окон и снабженных кондиционерами, держалась нормальная температура, но снаружи тротуары обжигали ноги, а запах подземки в часы пик сделался воистину ужасным. Приготовления к Неделе Ненависти шли полным ходом, и сотрудники всех министерств работали сверхурочно. Следовало организовать шествия, митинги, военные парады, лекции, выставки восковых фигур, витрины, демонстрации фильмов, телепередачи; необходимо было возвести стенды, выставить портреты, отчеканить лозунги, написать песни, распространить слухи, подделать фотографии. Отдел Литературного департамента, в котором работала Юлия, забросив романы, штамповал памфлеты, разоблачавшие жестокость врагов.