Уинстон пробудился первым. Сев, он посмотрел на ее веснушчатое лицо… Юлия еще мирно спала, подложив ладонь себе под голову. За исключением губ, в ней не было ничего прекрасного. Возле глаз пролегли едва заметные морщинки. Коротко стриженные волосы были необыкновенно густыми и мягкими. Ему подумалось, что он не знает ни ее фамилии, ни где она живет.

Юное крепкое тело, беспомощное во сне, пробудило в нем сочувствие и заботу. Однако та бездумная нежность, которую он ощутил под ореховым кустом, слушая дрозда, вернулась не в полной мере.

Откинув комбинезон, он принялся разглядывать мягкое белое тело. В прежние дни, подумал Уинстон, мужчина смотрел на девичье тело, находил его желанным – и этого было достаточно. Однако в наши дни чистая, без примеси, любовь или таковая же похоть невозможны. Более не осталось чистых чувств, ибо ко всякому ощущению примешивались страх и ненависть. Их соитие было битвой, а его кульминация – победой, нанесенным Партии ударом. Политическим актом.

Глава 3

– Мы можем прийти сюда еще раз, – сказала Юлия. – Любым укрытием можно без опаски воспользоваться два раза. Но, конечно, не раньше чем через месяц-другой.

Проснувшись, она сразу стала вести себя иначе: сделалась бодрой и деловитой, оделась, перевязала талию красным кушаком и начала организовывать возвращение в город. Процедуру эту следовало оставить на ее усмотрение. Она, безусловно, обладала практической сметкой, начисто отсутствовавшей у Уинстона, и к тому же превосходно знала окрестности Лондона по бесчисленным коллективным вылазкам на природу.

Юлия велела ему возвращаться другим путем – не тем, которым он пришел в это место, – и в итоге он оказался на другой железнодорожной станции.

– Никогда не возвращайся домой тем путем, которым пришел, – проговорила она так, словно излагала важное правило. Потом собралась уходить, сказав Уинстону ждать полчаса и только потом следовать за ней.

Юлия назвала место, где они смогут встретиться после работы через четыре-пять вечеров, – улочку в одном из беднейших кварталов, на которой располагался людный и шумный открытый рынок. Она сказала, что будет ходить между прилавками, изображая, что ищет обувные шнурки или швейные нитки. Если она сочтет, что ситуация позволяет, то высморкается, заметив его; если нет – он должен будет пройти мимо, не обратив на нее внимания.

– А теперь я должна идти, – сказала Юлия, когда Уинстон усвоил все ее указания. – Я должна вернуться в девятнадцать тридцать. Потом мне придется два часа поработать на Юношескую антисекс-лигу, раздавая листовки или что-то еще. Какое свинство! Отряхни меня, ладно? В волосах никакие ветки не запутались? Ты уверен? Тогда до следующего свиданья, мой любимый, до свиданья!

Она упала в его объятья, крепко поцеловала и, не тратя времени, нырнула между кленов и почти бесшумно исчезла в лесу. А он так и не узнал ее фамилию или адрес… Впрочем, никакого значения этот факт не имел, потому что невозможно было представить, что удастся встретиться дома у кого-нибудь из них или обменяться письменными посланиями.

Случилось так, что им более не удалось вернуться на эту полянку. В мае они сумели заняться любовью еще один раз. Это произошло в другом известном Юлии логове – на колокольне полуразрушенной церкви, располагавшейся в почти заброшенной местности, куда тридцать лет назад упала атомная бомба. Укромное место это оказалось вполне уютным, однако добираться до него было очень опасно. В остальных случаях им приходилось встречаться на улицах, каждый раз в новом месте и всегда максимум на полчаса.

На улице обычно можно было так или иначе поговорить. Бродя по людным мостовым – не рядом, всегда на некотором расстоянии друг от друга, – глядя перед собой, они вели странный прерывистый разговор, мигавший, будто луч маяка, стихавший при виде партийного комбинезона или около телескана… а потом прекращавшийся, когда они доходили до назначенного заранее места, и затем возобновлявшийся на следующий день едва ли не с того же самого слова. Юлия оказалась привычной к подобного рода беседе, которую она называла «фрагментарной». Кроме того, она чрезвычайно умело говорила не шевеля губами.

Почти за месяц вечерних свиданий им только один раз удалось обменяться поцелуем. Они молча шли по какому-то переулку (Юлия никогда не говорила на боковых улицах), когда раздался оглушительный грохот, земля вздрогнула, воздух потемнел, и Уинстон ощутил, что лежит на ушибленном боку, ощущая ужас. Должно быть, ракета взорвалась совсем рядом. И вдруг он заметил прямо перед собой, в нескольких сантиметрах, лицо Юлии, покрытое смертельной меловой белизной. Белыми оказались даже ее губы. Она мертва! Он прижал ее к себе и обнаружил, что целует живое, теплое лицо. Какая-то белая пудра покрыла его губы. Лица их были испачканы пылью, в которую превратилась штукатурка.

Случались такие вечера, когда, отправившись на рандеву, они вынуждены были с полным безразличием проходить мимо друг друга, так как из-за угла только что показался патруль или же над головой повис геликоптер. Кроме того, даже выбрать время для встречи было достаточно сложно. Рабочая неделя Уинстона составляла шестьдесят часов, Юлии – и того больше, а выходные у обоих были плавающими и часто не совпадали. К тому же у Юлии полностью свободные вечера случались редко.

Она тратила уйму времени на посещение лекций и демонстраций, на распространение литературы для Юношеской антисекс-лиги, на подготовку транспарантов для очередной Недели Ненависти, на сбор пожертвований на кампанию за бережливость и все такое прочее. Камуфляж, говорила она, себя оправдывает. Соблюдая мелкие правила, ты можешь нарушать крупные. Она даже уговорила Уинстона еженедельно тратить один из вечеров на добровольную сборку амуниции – этим занимались ревностные члены Партии. Так что теперь раз в неделю после работы Уинстон, умирая от скуки, проводил четыре часа в холодной, продуваемой сквозняками, плохо освещенной мастерской, свинчивая вместе какие-то мелкие металлические штуковины – должно быть, части взрывателя для бомб – под стук молотков, сливавшийся с усыпляющей музыкой телесканов.