Уинстон понимал, что рано или поздно ответит на зов О’Брайена. Может быть, завтра… может быть, выдержав внушительную паузу… он еще не знал. Происходящее с ним было всего лишь результатом процесса, начавшегося годы назад. Первым шагом была тайная, непреднамеренная задумка, а вторым – начало записей в дневнике. Сначала он от мыслей перешел к словам, а сейчас – от слов к делу. Последним шагом станет нечто, чему предстоит совершиться в Министерстве любви. Он принял свою судьбу. Конец ее содержался в начале. Однако он был страшен… или, точнее, подобен предвкушению смерти, утрате доли жизненной силы. Еще когда он говорил с О’Брайеном, когда смысл происходящего еще проникал в него, Уинстон почувствовал холодную дрожь во всем теле. Уинстону казалось, что он вступает в могильную сырость, и хотя он и прежде всегда ощущал близость могилы, это ничуть не облегчало его положение.

Глава 7

Уинстон проснулся с полными слез глазами. Сонная Юлия повернулась к нему, пробормотав нечто, по всей видимости, означавшее «что случилось?».

– Мне приснилось… – начал он и осекся. Ощущение было слишком сложным для того, чтобы его можно было передать словами. Существовал сон и связанные с ним воспоминания, которые всплыли из недр его памяти за те недолгие секунды, что прошли после пробуждения.

Он лежал на спине, зажмурив глаза, все еще охваченный атмосферой сна… огромного светлого сна, в котором вся жизнь его простерлась перед ним подобием ландшафта, открывающегося в летний вечер после дождя.

Все происходило внутри стеклянного пресс-папье, однако поверхность его сделалась небосводом, а под ним разливался мягкий и теплый свет, позволявший видеть неизмеримую даль. Сон объяснялся – или в каком-то смысле состоял – в жесте руки его матери, через тридцать лет повторенном той еврейкой, которую он видел в кинохронике, пытавшейся укрыть своего маленького мальчика от пуль в короткое мгновение, прежде чем пущенная из геликоптера очередь крупнокалиберного пулемета разнесла их тела в клочья.

– А знаешь, – спросил он, – что до этого вот самого мгновения я считал, что убил свою мать?

– Почему ты убил ее? – спросила Юлия из глубин сна.

– Я не убивал ее. Физически.

Во сне ему привиделась мать, какой он видел ее в последний раз, a через несколько мгновений в голове выстроилась вся совокупность мелких событий, окружавших воспоминание, которое он старательно изгонял из памяти уже много лет. Он не был уверен в дате, но ему не могло быть меньше десяти… может быть, двенадцати лет, когда это произошло.

К этому времени отец Уинстона уже исчез, хотя насколько давно, вспомнить он не мог. Он больше помнил общий характер того времени, хаотичного и тяжелого: периодические приступы паники по поводу воздушных налетов, станции метро в качестве укрытия, повсюду руины, непонятные прокламации на углах улиц, банды молодчиков в рубашках одного и того же цвета, огромные очереди возле булочных, время от времени – автоматные очереди вдали… а более всего – тот факт, что есть было нечего. Он помнил, как целыми днями в компании с другими мальчишками обыскивал мусорные баки и кучи в поисках толстых жил капустных листьев, картофельных очистков, подчас даже заплесневелых хлебных корок, с которых они старательно соскребали плесень… как караулили проезд грузовиков с комбикормом, из кузовов которых на ухабах иногда высыпался комбикорм или жмых.

Когда исчез отец, мать не стала удивляться или сильно горевать, но с ней приключилась разительная перемена. Она как будто полностью упала духом. Даже Уинстону было ясно, что мать ждет чего-то неизбежного. Она делала все необходимое – готовила, стирала, штопала, застилала постель, подметала пол, протирала каминную доску – всегда очень медленно, безо всякой легкости в движениях, словно марионетка, вдруг решившая двигаться по собственной воле. Ее крупная красивая фигура как бы сама собой проваливалась в покой. Целыми часами она теперь просиживала неподвижно на краю постели, нянча его младшую сестренку, – крохотную, болезненную двух- или трехлетнюю молчаливую девочку, худоба которой превратила детское личико в обезьянью мордочку. Иногда она обнимала Уинстона и, ничего не говоря, прижимала к себе. Несмотря на собственную юность и эгоизм, он прекрасно понимал, что подобные нежности каким-то образом связаны с тем не упоминаемым вслух событием, которое должно было вот-вот произойти.

Он помнил комнату, в которой они жили: темную, затхлую, наполовину занятую огромной кроватью, застеленной белым покрывалом. В каминной решетке располагалась газовая розетка, на полке хранились продукты, на площадке за дверью находилась керамическая раковина, общая для нескольких комнат. Уинстон помнил изящную фигуру матери, склонявшуюся над огнем: она помешивала что-то в кастрюльке. Но более всего помнил свой постоянный голод и постыдные для него баталии, разыгрывавшиеся во время трапез: он ныл, спрашивал, почему у них нет еды, кричал и бросался на нее с кулаками (даже помнил интонации ее голоса, надтреснутого раньше времени, а иногда становившегося неожиданно гулким); подчас с жалким пафосом он пытался выцыганить добавку к своей порции. Мать была готова давать ему как можно больше еды. Она считала правильным, что он, мальчик, должен получать больше всех, однако, сколько бы она ни давала сыну, он неизменно просил все больше и больше. За каждой трапезой она молила его не быть эгоистом и помнить о том, что сестренка больна и тоже хочет есть. Он кричал от злобы, когда она переставала раскладывать еду, пытался вырвать у нее из рук половник и ложку, таскал куски с тарелки сестры.

Он понимал, что обрекает сестру и мать на голод, но не мог ничего с собой поделать; даже полагал, что имеет право на это. Настойчивое чувство голода, властвовавшее над ним, оправдывало его. Между трапезами, если мать не стояла на страже, Уинстон постоянно лазил на полку за чем-нибудь съестным.

В один прекрасный день объявили раздачу шоколада, которой не было уже несколько недель или месяцев. Он отчетливо помнил эту драгоценную шоколадку весом в две унции (в те дни унции были еще в ходу), выданную на всех троих. Было очевидно, что ее разделят на три равные части. Вдруг словно со стороны Уинстон услышал свой громкий голос, утверждавший, что весь шоколад следует отдать ему. Мать сказала, чтобы он не жадничал. Начался долгий и нудный спор, вращавшийся вокруг одной и той же темы, перемежавшийся криками, визгом, слезами, увещеваниями, обещаниями. Его крошечная сестренка, обеими руками вцепившаяся в мать, словно маленькая обезьянка, смотрела на него через плечо большими скорбными глазами. В конце концов мать отломила три четверти плитки и дала их Уинстону, а оставшуюся четверть – его сестре. Малышка взяла кусочек и смотрела на него тусклым взглядом, быть может, не понимая, что это такое. Уинстон застыл на месте, наблюдая за ней. А потом внезапно подскочил к сестре, выхватил шоколадку из ее руки и бросился к двери.