Под окном кто-то распевал, и Уинстон выглянул наружу, прячась за муслиновой занавеской. Июньское солнце высоко стояло в небе, и в залитом светом дворе чудовищная баба толщиной в колонну построенного норманнами храма, в мешковатом фартуке, завязанном где-то на середине тела, неуклюже сновала между корытом и бельевой веревкой и развешивала на ней красными могучими ручищами белые прямоугольные тряпки, в которых Уинстон опознал детские пеленки. В те мгновения, когда рот ее был свободен от прищепок, она выводила звучным контральто:

Ето было как мечтание.

Ето прошло как апрельский день,

Но не забылось желание!

И на сердце мое пала тень!

Мотивчик терзал Лондон уже несколько недель. Это была одна из несчетных бессмысленных песенок, штамповавшихся ради развлечения пролов подразделением Музыкального отдела. Слова сих песен сочинялись вовсе без человеческого вмешательства на калейдоскопическом устройстве, однако женщина пела так мелодично, что жуткая зубодробительная чушь превращалась в приятные звуки. Уинстон слышал и голос женщины, и шорох ее туфель о камни мостовой, и крики детей, где-то вдали – шум оживленной улицы… и тем не менее в самой комнате стояла непривычная тишина: благодаря отсутствию телескана.

«Глупая, глупая, глупая выходка», – твердил он себе самому. Невозможно было и думать, что они смогут незаметно провести здесь больше нескольких недель. Однако потребность в укромном уголке, своем собственном, находящемся под крышей и недалеко от дома, была слишком соблазнительной для обоих. Довольно продолжительное время после их визита на церковную колокольню организовать свидание не было никакой возможности. Рабочий день резко увеличили ради скорой Недели Ненависти. До нее было еще больше месяца, однако внушительные и сложные приготовления требовали ото всех и каждого дополнительной работы.

Наконец оба они сумели освободиться в один и тот же день и договорились съездить на заветную прогалину. Вечером следующего дня они ненадолго повидались на улице. Как и всегда, Уинстон почти не смотрел на Юлию, пока они продвигались навстречу друг другу в толпе, но даже короткого взгляда ему хватило, чтобы заметить, насколько она бледнее обычного.

– Все отменяется, – пробормотала она сразу же, как только представилась возможность заговорить. – Я насчет завтра.

– То есть?

– Завтра я не смогу прийти.

– Почему?

– Ой, по обычной причине. На сей раз «они» пришли слишком рано.

На какое-то мгновение он рассердился. За месяц их знакомства природа его желания изменилась. Поначалу в нем было мало подлинной чувственности. Первая их близость была просто актом воли. Но после второго раза все изменилось. Запах ее волос, вкус ее рта, ощущение ее кожи проникли в его плоть, окружили его облачком. Она сделалась для него физической необходимостью, желанной, чем-то таким, на что он как бы имел право. Услышав, что она не придет, он сначала подумал, что Юлия обманывает его. Но в этот же самый миг движение толпы качнуло их навстречу друг другу, и руки их соединились. Кончиками пальцев она прикоснулась к его ладони, выражая не желание, но симпатию и привязанность. Он подумал, что, когда живешь с женщиной, подобное разочарование становится рядовым нормальным событием, и глубокая, еще не изведанная нежность вдруг овладела им. Ему захотелось, чтобы они были семейной парой, прожившей вместе лет десять. Захотелось идти по улице рядом с ней – так, как шли они в данную минуту, но открыто и без опасений, разговаривая обо всяких пустяках, покупая всевозможные мелочи для хозяйства… но более всего ему захотелось, чтобы у них было свое местечко, где они могли бы оставаться наедине друг с другом, не чувствуя себя обязанными совокупляться при каждой встрече. Не прямо в этот миг, но на следующий день в голову Уинстона пришла мысль воспользоваться комнатой мистера Черрингтона и арендовать ее. Он поделился своей идеей с Юлией, и она согласилась с неожиданной готовностью. Оба понимали, что совершают безумный поступок, приближающий их к могиле. Сидя на краешке постели в ожидании, он снова вспомнил о подземельях Министерства любви.

Интересно наблюдать за тем, как предназначенный тебе в будущем ужас то всплывает в твоем сознании, то погружается в недра его. Предваряющий смерть ужас этот поджидал их в будущем столь же неопровержимо, как тот факт, что 99 предшествует 100. Его нельзя было избежать, разве что несколько отодвинуть, и тем не менее он сам, собственными осознанными поступками, упорно старался сократить интервал, отделявший их от гроба.

Наконец на лестнице прозвучали быстрые шаги, и Юлия влетела в комнату. В руках ее была бурая брезентовая сумка – рабочий баул с инструментами, с которым он нередко видел ее в министерстве. Уинстон шагнул вперед, чтобы заключить ее в объятья, однако девушка высвободилась торопливым движением, отчасти потому что мешала сумка.

– Подожди секунду, – сказала она. – Дай мне сперва показать то, что я принесла с собой. Ты принес этот мерзкий кофе «Победа»? Так я и думала. Можешь спрятать его подальше, он нам не понадобится. Смотри.

Опустившись на колени, Юлия расстегнула баул и вывалила из него гаечные ключи и отвертки, находившиеся наверху. Под инструментами оказалось несколько аккуратных бумажных пакетов. Содержимое первого, который она передала Уинстону, показалось ему странным и вместе с тем знакомым. Оно представляло собой тяжелую, похожую на песок рыхлую субстанцию.

– Это не сахар? – спросил он.

– Сахар, самый настоящий. Никакой не сахарин. A вот буханка хлеба… настоящего белого хлеба, а не привычной нам дряни… и баночка джема. Еще банка молока! А вот предмет моей особой гордости. Мне пришлось хорошенько завернуть его, потому что…

Однако она могла и не объяснять причину: запах уже наполнял комнату густой горячей струйкой – запах из его раннего детства… Впрочем, Уинстон и сейчас порой улавливал его – в переулке возле закрытой двери или на людной улице; это длилось короткий миг, а потом аромат снова исчезал.