– Но как же финансы, сэр? Построить даже корвет стоит очень больших денег, а поговаривают о фрегатах, даже о двух-трех тяжелых фрегатах.

– Да. Во всем это есть что-то очень странное. Наша разведка видит мусульманское влияние, – возможно, турецкое, или берберийских государств, или даже всех их вместе взятых. В этот самый момент в Алжире, Тунисе и вдоль марокканского побережья наблюдается гораздо большая активность, разжигаемая ренегатами, поддерживающими Наполеона, с помощью местных судов размером с военный шлюп; справиться с этим практически невозможно, так как наши военно-морские силы в регионе сильно ограничены. Все это уже наносит огромный ущерб торговле союзников, особенно нашей, и, вероятно, ситуация будет только ухудшаться, – Адмирал помешал чай, подумал и продолжил: – Если Наполеон Бонапарт со своими тремястами тысячами отлично обученных солдат и, как всегда, блестящей кавалерией и артиллерией сможет разгромить, скажем, русских или часть австрийцев, французский флот может снова вытеснить нас из Средиземного моря, – прежде всего потому, что мальтийцы и марокканцы настолько неблагодарны, что ненавидят нас, и существует реальная возможность союза Франции с Тунисом, Алжиром и другими пиратскими государствами, не говоря уже об императоре Марокко и даже о самом султане. Ведь вы же знаете, Обри, что Бонапарт стал магометанином? Думаю, это было во время египетской кампании, но в любом случае это имело место.

– Я об этом слышал, сэр; но никто не утверждал, что он отказывался от свинины или от бутылки вина. Я воспринимаю это как одну из тех нелепостей, которые человек говорит, когда хочет быть избранным в парламент, например: "Отдайте мне свои голоса, и я обязуюсь покончить с государственным долгом за восемнадцать месяцев". Полагаю, он не больший магометанин, чем я. Для этого ведь надо делать обрезание.

– Что касается меня, то я ничего не знаю о душе, сердце или интимных местах этого господина; я уверен только в том, что такое заявление было сделано и что на данном этапе оно может иметь первостепенное значение. Впрочем, мы уже болтаем, как пара старых сплетниц... – Его прервал вошедший секретарь, который сказал:

– Прошу прощения, милорд, но только что прибыл курьер с пакетом.

Джек вскочил и спросил:

– Мне зайти к вам позже, сэр, когда вы освободитесь?

– Там есть что-то срочное, мистер Кэмпбелл? – выжидательно спросил лорд Кейт, махнув рукой.

– Скорее обычная утомительная рутина, чем что-то, требующее немедленного ответа, за исключением одного приложения, которое я уже отправил.

– Очень хорошо. Благодарю вас, мистер Кэмпбелл. Садитесь, Обри. Я только пробегусь по заголовкам, затем выслушаю ваш отчет о состоянии эскадры и дам вам некоторое представление о том, что я хотел бы, чтобы вы сделали. – Адмирал помолчал, опытным глазом просматривая корреспонденцию, уже помеченную секретными кодами Кэмпбелла; ни один из конвертов не был оценен выше "с3", и, отложив бумаги, он сказал: – Что ж, Обри, в первую очередь вы должны выделить силы, достаточные для защиты торговли с Константинополем. Были вновь введены конвои, и, как вы знаете, один из них должен появиться в течение недели, и алжирцы, в частности, стали очень дерзкими, хотя некоторые суда также ожидаются из Триполи, Туниса и других стран, в то время как другие корсары отправляются из Сале [8] и пересекают проливы в новолуние. Затем вы должны, насколько это в ваших силах, предотвратить любое несанкционированное перемещение в Средиземное море или из него. Но, безусловно, ваша самая важная задача – осмотреть те адриатические порты, которые вам так хорошо известны. Даже на небольших верфях можно построить фрегат, и у нас есть сообщения о целых линейных кораблях, стоящих на стапелях в четырех портах, названия которых вам даст Кэмпбелл. Если какой-либо из двухдечных кораблей открыто встанет на сторону Наполеона, вы должны не рисковать и, не теряя ни минуты, сообщить мне об этом. Что касается фрегатов, корветов или шлюпов, особенно если они недостроены, вы должны постараться остановить строительство и добиться их разоружения, что потребует предельной тактичности; я так рад, что с вами Мэтьюрин. Любая стычка, как я уже сказал, была бы крайне нежелательна, хотя, конечно, если есть четко выраженное намерение присоединиться к Бонапарту, вы должны, как обычно, сжечь, потопить или уничтожить врага.

– Мне все ясно, сэр, – сказал Джек, а затем добавил: – Милорд, я полагаю, вы говорили о курьере. Если он еще здесь, могу я попросить, чтобы мой тендер "Рингл" был немедленно отправлен сюда? Уильям Рид, помощник штурмана, действительно очень хорошо управляет этим необычайно быстрым и маневренным чесапикским клипером, и я буду крайне нуждаться в таком судне.

– Уильям Рид, тот молодой джентльмен, который потерял руку в плавании с вами в Ост-Индии? – спросил адмирал, делая пометку. – Разумеется. Вы хотели бы отправить ему сообщение или что-то передать? Или, возможно, Мэтьюрин? Что ж, я думаю, мы обсудили самое главное; вы, конечно, получите подробные приказы, а когда будете в Маоне, также сможете получить от наших людей на Мальте более определенное представление о том, чего вы можете ожидать, – Адмирал встал. – Надеюсь, вы пообедаете с нами завтра?

Джек поклонился и сказал:

– Буду очень рад.

Кейт продолжил:

– Я не хочу быть назойливым, но если вы чувствуете, что смогли бы передать Мэтьюрину наши чувства, нашу заботу и сопереживание, пожалуйста, сделайте это. В любом случае, я с нетерпением жду возможности узнать его мнение о положении дел сегодня вечером, когда он уединится с Кэмпбеллом и двумя джентльменами, прибывшими из Уайтхолла [9] . Ему не нужно быть на флагмане: они сами посетят его на борту "Помоны".

Незадолго до вечерней пушки к каюте Стивена подошел Киллик, стюард капитана Обри. Он был тощим, нервным и сварливым человеком с неприятным лицом и раздражительным характером, который в любых обстоятельствах содержал форму, снаряжение и серебро капитана в строгом, даже образцовом порядке и который делал для Стивена Мэтьюрина, близкого друга и товарища Обри, то же самое или даже больше, поскольку в случае с доктором Киллик к своим обязанностям добавлял роль капризной няни, как если бы Мэтьюрин был "не совсем" разумным существом. Среди матросов действительно было широко распространено мнение о некоторой "неполноценности" доктора, ибо, хотя Стивен уже давно мог отличить правый борт от левого, это все еще требовало некоторых умственных усилий и означало предел его морских талантов. Это общее мнение, однако, никоим образом не влияло на их глубокое уважение к нему как к хирургу: его работа с трепаном или пилой, иногда выполнявшаяся на открытой палубе ради лучшего освещения, вызывала всеобщее восхищение, и поговаривали, что если бы он захотел и если случай был не слишком запущенный, он мог воскресить даже мертвеца, который уже начал покрываться тленом. Кроме того, даже меньшая половина одной из его знаменитых пилюль могла справиться с самым запущенным запором. Эффект плацебо, вызванный такой репутацией, действительно спас многих моряков, бывших на краю гибели, и на борту его очень любили. Итак, незадолго до вечернего выстрела Киллик вошел в каюту Стивена и обнаружил, что тот сидит в одних подштанниках, а перед ним стоит кувшин с уже холодной водой и лежит неиспользованная бритва, а также чистая рубашка, шейный платок, свежевыглаженный черный сюртук и недавно завитый парик, чистые бриджи, шелковые чулки и приличный носовой платок. Доктор читал только что доставленное курьером написанное мелким шрифтом и зашифрованное послание от сэра Джозефа Блейна, начальника военно-морской разведки.

– О, сэр! – воскликнул Киллик, но, едва успев открыть рот, подавил в себе врожденную сварливость, понизив "сэр" до самого мягкого увещевания.

– Минуточку, Киллик, – ответил Стивен. Он разобрал особенно трудную комбинацию, сделал на полях пометку, убрал письмо и сказал: – Я готов.

– Там эти джентльмены ждут уже десять минут, дважды просили принести вина и спрашивали, здоровы ли вы, – пробормотал Киллик, деловито одел доктора и проводил в капитанскую каюту, где секретарь адмирала и два джентльмена из Уайтхолла поднялись, чтобы поприветствовать его. Один из них, мистер Уильям Кент, был ему знаком: его высокий пост иногда требовал от него разрешения разногласий между различными правительственными ведомствами и службами, чтобы конфиденциальная работа могла вестись в обстановке официального согласия; другого, мистера Ди, он лишь видел на нескольких закрытых встречах, на которых тот выступал редко или не выступал вовсе, хотя к нему относились с уважением, как к авторитету в восточных делах, особенно в тех, которые касались финансов, ведь он был связан с некоторыми крупными банковскими домами лондонского Сити. В зашифрованном послании сэра Джозефа о нем говорилось только: "Вы, конечно, помните его книгу о персидской литературе".

Стивен действительно помнил ее: у него был собственный потрепанный и зачитанный экземпляр первого издания, и он знал, что на переплете внизу корешка была указана дата публикации: 1764 год.

Когда все снова уселись, Стивен, который был спиной к свету, посмотрел на мистера Ди со сдержанным любопытством, как на человека, чья работа радовала его в молодости. Но, увы, на лице мистера Ди не отражалось ничего, кроме недовольства и усталости. Он не счел нужным начать разговор, поэтому, бросив на него нерешительный взгляд, Уильям Кент обратился к Стивену со словами: