Глава четвертая

Ну вот я и проснулся, ага? Даже раньше, чем прикроватный будильник начал трезвонить.

Некоторое время я просто лежу в постели, до подбородка натянув на себя толстое стеганое одеяло и пялюсь в чертов потолок, похожий на детали конструктора Lincoln Logs. Комнату затапливает серый, тусклый утренний свет.

Я поворачиваюсь на бок. Закрываю глаза. Снова их открываю. Пытаюсь заткнуть голоса в голове. Мной завладевает это чувство… даже не знаю.

Безнадежности, наверное.

Пока мой взгляд не сфокусирован, мозг проецирует на сетчатку глаз сцены суицида.

Кровь превращается в яд… бензин… огонь повсюду.

К моему виску прижат пистолетный ствол. Тяжелый, прохладный, осязаемый. Мой палец нажимает на курок, руку отбрасывает назад. Шум в ушах такой громкий, что барабанные перепонки лопаются.

В голову, за ухом, вонзается кухонный нож, разрезая жизненно важные артерии.

Вокруг шеи у меня обмотан собачий ошейник и поводок, другой конец поводка привязан к тяжелой деревянной балке под потолком.

Я выталкиваю из-под себя стул, чувствую тяжесть собственного тела, ощущаю как металлическая пряжка ошейника врезается в горло.

Спазмы в легких, конвульсивно дергающиеся ноги, судороги в животе.

Сексуальное возбуждение. Непроизвольное мочеиспускание.

Но, честно говоря, если я соберусь это сделать, то есть, на полном серьезе буду планировать, то выберу самый легкий способ, единственный возможный способ: вкачу себе такую огромную дозу героина, что рука устанет давить на поршень шприца.

Никакой боли.

Чистое блаженство.

Самая последняя доза.

Я пересказывал Мелани эти идеи, поскольку фантазии о смерти вообще-то выбивают меня из колеи. Она ответила, что для таких мыслей есть специальный термин, так что я и тут не уникален.

Суицидальные мысли.

Уверен, что они именно так и именуются.

Еще она сказала мне, что самоубийство было бы необратимым решением временной проблемы.

Но дело в том, что проблемы не кажутся мне временными.

В смысле, а из-за чего, как вы думаете, я начал употреблять наркотики?

Мне было двенадцать лет. Брат моего друга принес нам немного травы, всего-то одну дозу.

Мы спустились к ручью, протекающему возле дома его родителей. Пробрались сквозь лесную чащу, где грязь и ветки плюща тянулись к нашим ногам словно тысячи цепких пальцев.

Запах.

Гнилостный, сырой, сладкий.

Мы жались друг к другу, боясь, что нас заметят копы или родители или кто-то из друзей родителей.

Косяк перешел ко мне.

Я затянулся и замер, стараясь удержать дым в своих легких как можно дольше… ощутил как наркотик проникает мне в мозг, плетет там паутину из пыльцы феи-крестной и сладкой ваты.

Я почувствовал себя (чего раньше никогда не случалось) невинным ребенком, открытым, взирающим на мир с радостным удивлением.

Мне вдруг разрешили делать все, что угодно, вести себя так, как я захочу.

Я был под кайфом.

Этого и добивался.

Но главным было другое: травка подарила мне ощущение свободы.

Меня больше ничего не тревожило.

Не нужно было пытаться помирить родителей.

Не нужно было спасать маму от жестокого мужа.

Не нужно было волноваться из-за того, что отец любит свою новую жену и детей больше, чем меня.

И ничего на свете, никто на свете, не мог меня задеть.

Мгновенное облегчение.

Цена: всего-то двадцать баксов за грамм.

Но к сожалению никто не рассказал мне, что из-за постоянного употребления со временем разовьется привыкание.

Учась в старших классах, я курил целыми днями напролет, начинал с утра и не расставался с косяками до поздней ночи, но травка на меня больше не действовала.

Мне с трудом удавалось словить хоть какой-то кайф.

Чувство облегчения испарилось.

Мне снова стало больно жить.

Требовалось нечто другое, что-то, что спасло бы меня от страданий.

А потом я подсел на тяжелые наркотики. По сравнению с ними, ребята, травка все равно, что детский аспирин.

И я рухнул на дно.