Господи.

Ее слова чуть не довели меня до слез.

— Ник, — произнесла она, широко (фальшиво) улыбнувшись, — твоя книга — просто фантазия. Ты же знаешь, что на свете полно людей, воображающих себя писателями?

Мои плечи поднялись и снова поникли. Я закатил глаза.

— Нет, не знаю, — ответил я. — И готов поклясться, что вы сами не разбираетесь в том, о чем сейчас рассуждаете.

Все ее поросячье лицо сморщилось, мясистые круглые щеки покраснели, зрачки в глазах цвета грязи заметались туда-сюда.

— Н-нет, не разбираюсь. Но с уверенностью могу сказать, что настоящих писателей на свете мало. Тот факт, что ты по-прежнему цепляешься за свою мечту о славе, только лишний раз доказывает мне до чего ты самовлюбленный. Ты все еще мнишь себя особенным. Думаешь, что лучше всех остальных. Считаешь, что слишком хорош для этого центра, для «двенадцати шагов», слишком хорош для Бога. Что же, я уже долго работаю здесь и за это время успела повстречать массу самых разных людей. Могу прямо сейчас сказать тебе, Ник, ты — посредственность. Так что, тебе пора перестать думать о том, чем ты займешься, когда (или если) уедешь отсюда и сосредоточиться на процессе лечения. Нужно относиться ко всему, чем мы здесь занимаемся, очень, очень серьезно. В противном случае, у тебя вообще не будет никакого будущего, о котором можно было бы размышлять.

Она замолчала и сделала несколько глубоких вдохов, как будто совсем выбилась из сил или типа того.

Я скрестил ноги, потом поставил обе на пол и вновь скрестил.

Мой голос дрожал. Пришлось стиснуть зубы.

— Нет, все верно, я понимаю, что вы имеете в виду… И, эм, да, я согласен, что являюсь посредственностью. Даже хуже, чем посредственность. Я настоящее ходячее недоразумение и вечно во всем лажаю. Но творчество, ну, творчество всегда оставалось тем единственным, что у меня получалось хорошо, понимаете? Это правда мой единственный шанс. Если отказаться от этого, то моя песенка спета, я навечно останусь безработным. Так что, я должен продолжать заниматься писательством. Даже если ничего не получится, я по крайней мере буду знать, что попытался. Ничего другого мне не остается.

Мелани засмеялась. Смеялась прямо мне в лицо.

— «Двенадцать шагов» — вот твой единственный шанс, — сказала она с внезапным жутким ледяным спокойствием. — Не о чем больше говорить и не на что надеяться. Либо ты примешь это как данность и продолжишь жить, либо отвергнешь и погибнешь. Выбор за тобой. А пока что тебе запрещается писать свою книгу или какие-либо другие заметки. Тебе запрещается обсуждать книгу с кем-либо. Ни со мной, ни с другими клиентами, ни с людьми, которым ты звонишь по телефону — ни с кем. Если до меня дойдут слухи, что ты продолжаешь заниматься графоманией, то мы немедленно организуем тебе встречу с Линдой, директором центра, после которой, скорее всего, будем вынуждены перевести тебя в вышестоящее учреждение строгого режима, где за тобой будут следить куда тщательнее, чем тут. Все ясно?

Я не сразу нашелся с ответом.

Ну, а что тут, блять, скажешь?

Она победила. Втоптала меня в грязь.

Такой была наша последняя встреча. Теперь вы понимаете почему я сильно разволновался из-за нового предстоящего визита к ней.

Уверен, что кто-то ей на меня настучал и именно поэтому она вытащила меня из постели в сраную рань.

Видите ли, помимо Мелани здесь есть еще примерно пятьдесят так называемых ассистентов наставников, которые постоянно снуют туда-сюда, словно вши на голове. Мне все еще кажется, что их работа сводится к тому, что шпионить за нами (в частности, за мной) и докладывать начальству о каждом нашем проступке. И, блин, каким-то образом им удается замечать буквально все. По крайней мере, все, что касается меня.

Другие люди могут ходить, держась за ручки, и флиртовать напропалую, но стоит мне только взглянуть на девушку, как Мелани тотчас узнает об этом. Клянусь, это правда. Каждый раз одно и то же.

И ей прекрасно известно, что я ничерта не могу с этим сделать.

Как я уже говорил, у меня совсем нет денег, никто мне не поможет. Если меня выпнут отсюда, то я окажусь на улице. На улицах сраного города Феникс в Аризоне. Будь это Сан-Франциско или ЛА, то у меня оставался бы какой-то шанс выжить. Но здесь? Челы, я даже не в курсе, где здесь ближайший магазин.

Не говоря уже о том, что чем дольше меня тут продержат, тем больше денег родители вбухают в это проклятое место. Восхитительный расклад, серьезно. Я имею в виду, что сейчас мои родители настолько отчаялись, что готовы плясать под дудку Мелани. Она им заменяет Бога, в которого (в этом я уверен) никто из них на самом деле не верит.

Если же я начну возражать, то они решат, что я сопротивляюсь лечению, потому что втайне мечтаю о наркотиках. Если я попытаюсь объяснить, что тут нихуя на самом деле не лечат, персонал центра меня мигом заткнет, все сказанное спишут на «бред наркомана». Можно подумать, что из-за своей зависимости я лишился критического мышления и больше не способен на адекватный анализ ситуации.

Возможно, когда я был под кайфом, то действительно не различал глюки и реальность, то сейчас-то я «чист» и со всей уверенностью заявляю, что к этому центру отлично подходит фраза «а король-то голый». Абсолютно голый.

Зато врать я умею мастерски. Жду-не дождусь, чтобы посмотреть, какое выражение появится на жирном, безмятежном, туповатом лице Мелани, когда я скажу ей, что расстался с девушкой. Всего себя, как выразился Джонатан, отныне готов посвятить тяжелой работе, направленной на мое излечение.