Этим утром я желал иного: взглянуть на нее поближе, прочитать хотя бы одну страничку из книги ее сердца. Перед расставанием должен был понять, чего лишаюсь.

Я принялся чинить перья. У многих мужчин на моем месте тряслись бы руки; у меня же не дрогнули, и голос мой прозвучал совершенно обыденно.

– Уже через неделю вы, мисс Килдар, останетесь в Филдхеде одна.

– Да, на сей раз дядюшка не отступит.

– Он уедет весьма раздосадованным.

– Он часто мной недоволен.

– Мистер Симпсон уедет с чем прибыл – значит, ездил без толку, и это для него невыносимо.

– Надеюсь, данная неудача отобьет у него охоту к сватовству.

– По-своему мистер Симпсон искренне желает вам добра. Он уверен, что все его задумки были к лучшему.

– Это вы очень добры, раз выступаете в защиту человека, позволившего себе столь грубое с вами обращение.

– Я никогда не обижаюсь на слова, произнесенные в порыве гнева, а самые оскорбительные и вспыльчивые выражения он позволил себе в тот день, когда в ярости выбежал от вас.

– Однако вы более не станете учить Генри?

– С ним я расстанусь на время: может, мы еще встретимся, поскольку питаем друг к другу искреннюю привязанность, – прочих же Симпсонов покину навсегда. К счастью, это решение, хотя и было принято внезапно, не нарушило моих планов, лишь заставило действовать скорее, чем я рассчитывал.

– Вас невозможно застигнуть врасплох. Не сомневаюсь, что вы хладнокровно встретите любую неприятность. Вы как одинокий лучник в лесу – бдительны и всегда готовы к любой опасности. В колчане у вас немало запасных стрел, у лука есть вторая тетива. И ваш брат – такой же. Вы двое могли бы охотиться в самых диких лесах Америки, и ничего с вами бы не случилось. Срубленный шалаш дал бы вам крышу над головой, расчищенная поляна стала бы плодородным полем, а бизон, метко сраженный из винтовки, покорно бы склонил рога и пал бездыханным.

– А какое-нибудь индейское племя подарило бы невест?

– Нет… Вряд ли… – замялась она. – Дикари – жалкие люди. А вы… Я верю, что вы никогда не зажжете семейный очаг с женщиной, которая не тронет вашего сердца.

– А почему, мисс Килдар, вы вдруг заговорили про Дикий Запад? Проникли мне в голову? Прочитали сокровенные мысли, разгадали планы на будущее?

Вместо ответа она принялась медленно рвать бумажный жгут для свечей на кусочки и бросать их в пламя, глядя, как они сгорают.

– И все-таки: откуда вы узнали о моих намерениях?

– Я ничего не знала, впервые слышу от вас. Просто сказала первое, что пришло в голову.

– Ваша прозорливость граничит с ясновидением. Отныне я не стану преподавать. Вы с Генри – мои последние ученики, я больше не сяду за чужой стол, не стану добавлением к чужой семье. Мне уже тридцать, и с десяти лет я себе не принадлежу. Отчаянно хочется вкусить свободы, и днем и ночью я думаю только о ней. Ради нее готов пересечь Атлантику и пройти насквозь девственные леса Америки. Вы правы, дикарка мне не нужна – она будет лишь рабыней, не женой. Не знаю, согласится ли какая-нибудь женщина разделить мой удел, но я уверен в одном: там, под высокими соснами, меня ждет свобода. Она непременно откликнется на зов, войдет в мою хижину и падет в объятия.

Я говорил до того невозмутимо, что мисс Килдар не смогла остаться равнодушной. Этого я и добивался. Она молчала, в волнении неспособная ни подобрать слов, ни даже поднять голову. Впрочем, я бы огорчился, будь оно по-другому. Щеки у нее запылали, как цветок, сквозь лепестки которого проглядывает алое солнце. Светлые веки с черными ресницами изящно вздрогнули, выдавая сладко-грустное смущение.

Вскоре мисс Килдер совладала с чувствами и взяла себя в руки. Я видел, как ей хочется вскипеть, взбунтоваться, однако она себя превозмогла. На лице ее читалось: «Я знаю границу, которую нельзя переступать, и ничто на свете не вынудит меня ее нарушить. Я чувствую… знаю, как глубоко можно раскрыть душу и когда следует себя унять. Ныне я достигла предела, какой позволен моей девичьей натуре, далее – ни шагу. Да, сердце мое может разбиться – пусть разобьется, но не унизит чести: ни моей, ни всего женского рода. Лучше страдание, чем позор, лучше смерть, чем предательство!»

Я же сам в это время думал: «Будь она бедна, я давно преклонил бы перед ней колено, будь она низкого происхождения, протянул бы к ней руки. Увы, состояние и положение стерегут ее пуще грифонов. Любовь томит, но не осмеливается. Страсть рвется наружу, однако ее испуганно сдерживают благочестие и праведность. Ради нее мне нечем жертвовать, нечего терять, я в любом случае останусь в выигрыше – и это самое главное препятствие на моем пути».

Однако, как это ни трудно, я должен был что-нибудь сделать или сказать. Нельзя молча сидеть перед этой красавицей, скромно потупившей взгляд. И я заговорил с прежним спокойствием, негромко, но каждый звук слетал с моих губ звучным и глубоким:

– Впрочем, вряд ли с горной нимфой я обрету счастье. Ведь она, подозреваю, родня тому одиночеству, которого я прежде так жадно искал и с которым стремлюсь теперь расстаться. Эти ореады – странные создания… Они влекут неземными прелестями, сравнимыми по красоте со звездной ночью, вызывают благоговейный трепет, но не греют душу. Их чары призрачны, а в красоте нет живой силы, не больше, чем в беге облаков, росистых цветах, лунном свете или густеющих сумерках. Я же хочу иного. Это волшебное сияние не трогает мою душу, скорее напротив: от него стынут чувства. Я не поэт, не сумею жить одними фантазиями. Вы, мисс Килдар, однажды в шутку назвали меня философом-материалистом: мол, я живу ради существования. Вы правы: я действительно материалист с головы до пят, и как бы ни чтил природу, как бы ни преклонялся перед ней, предпочту созерцать ее отражение в человеческих глазах любимой жены, нежели в грозных очах величественной богини с Олимпа.