– Я пригласил тебя сегодня, чтобы хоть немного приободриться, но ты подняла мне настроение даже больше, чем я предполагал.

– Я рада. Мне удалось тебя воодушевить?

– Ты почти светишься. Движешься плавно и говоришь весело.

– Мне приятно снова быть в этих стенах.

– О, мне знакомо это чувство! Рад видеть, как румянятся твои щечки и горят глаза. Чем же вызвана такая радость, что заставляет тебя сиять?

– Прежде всего я радуюсь из-за мамочки. Я очень люблю ее, а она отвечает взаимностью. Мама трепетно и долго меня выхаживала… Теперь же, выздоровев, я могу проводить с ней больше времени. Настал мой черед о ней заботиться, и я стараюсь вдвойне: и как горничная, и как ее дитя. Только не смейся, но если бы ты, Роберт, знал, с каким удовольствием я крою для нее наряды! Модные платья ей так к лицу; не хочу, чтобы мамочка выглядела старомодной. А еще с ней приятно вести беседы. Она необычайно мудра, рассудительна, хорошо знает людей, наблюдательна. С каждым днем я проникаюсь к ней все большей любовью и уважением.

– Скажу только одно: ты так трепетно говоришь о мамочке, что старушке можно лишь позавидовать.

– Роберт, она вовсе не старушка!

– Хорошо: об этой юной леди.

– На подобное она не притязает.

– Ладно, пусть будет почтенной дамой. Впрочем, ты говорила, что мамочка – одна из причин твоей радости. В чем же другая?

– Я счастлива, что тебе стало лучше.

– А еще?

– Что мы по-прежнему друзья.

– А мы друзья?

– Да. Хотя было время, когда я думала, что все осталось в прошлом.

– Каролина, когда-нибудь я расскажу одну тайну, которая не делает мне чести и потому вряд ли придется тебе по нраву.

– Ах, полно! Я никогда не стану думать о тебе плохо.

– А я не вынесу, если ты будешь относиться ко мне лучше, чем я того заслуживаю.

– Мне уже наполовину известна эта твоя «тайна». Может, даже вся.

– Увы, это не так.

– А я верю, что так!

– Кто же еще в этом деле замешан?

Каролина покраснела и замялась.

– Ну же, Лина, смелее. Говори!

Она попыталась произнести имя, но не смогла.

– Скажи. Здесь больше никого нет. Будем откровенны!

– А если я все-таки ошибаюсь?

– Я легко прощу тебе этот промах. Хотя бы шепни!

Мур наклонился, подставляя ухо, однако Каролина так и не нашла в себе сил произнести имя. Видя, что он не намерен сдаваться, она вдруг заговорила о другом:

– На прошлой неделе мисс Килдар провела у нас целый день. К вечеру поднялся сильный ветер, и мы убедили ее остаться на ночь.

– Вы с ней завивали друг другу локоны?

– Откуда ты знаешь?

– Я понял: вы при этом болтали о всяких пустяках, и она тебе призналась.

– Нет, мы болтали позднее, так что ты не столь проницателен, как тебе кажется. А еще она мне ни в чем не признавалась!

– А потом вы легли спать.

– Да, в одной комнате и даже в одной постели. Проговорили всю ночь напролет и глаз не сомкнули.

– Готов поклясться, именно так все и было. Значит, вот откуда ты узнала. Что ж, тем хуже. Я бы предпочел рассказать тебе эту тайну сам.

– И вновь ты ошибаешься! Напрасно ее подозреваешь – она ничего мне не говорила! Шерли не из тех, кто болтает о подобном. Я сама догадалась по ее случайным обмолвкам, сопоставила со сплетнями, которые давно ходили по округе.

– Однако если она не расписывала во всех красках, как я сделал ей предложение ради денег, а она с презрением отвергла мою руку… И не надо, Кэрри, так краснеть и тем более колоть иглой дрожащие пальчики – это чистая правда, нравится тебе или нет. Если не о моем дурном намерении вы откровенничали всю ночь, то о чем же?

– О всяких проблемах, которые мы прежде не обсуждали, хотя давно стали подругами. Ты ведь не ждешь, что я перескажу тебе каждое слово?

– Конечно, жду. Ты сама сказала: мы друзья, – а друзья должны доверять друг другу секреты.

– Ты никому не проболтаешься?

– Даю слово.

– Даже Луи?

– Даже ему. Думаешь, моему брату есть дело до женских тайн?

– Разумеется, ведь речь о Шерли, а она такое необычное создание!

– Возможно. Помимо странностей есть немало великих достоинств.

– Ты знаешь, она редко показывает чувства, однако порой они все-таки прорываются наружу – причем таким неудержимым потоком, что просто захлестывают. И в эти удивительные минуты можно лишь восхищаться ею и всей душою любить.

– И ты это зрелище видела?

– Да. Глубочайшей ночью, когда дом весь уснул и нашу комнату озаряли лишь звездное сияние и холодный отблеск снега, Шерли обнажила передо мной свое сердце.

– Свое сердце? Обнажила перед тобой?

– Да. Самую его суть!