Он не бежал бездумно. Путая следы, он уходил глубже в лес. Густые кроны почти не пропускали свет, сложно было сказать, день сейчас или утро. Совсем ненадолго Хугбранд уснул, сев и прижавшись спиной к поросшему мхом ясеню, но проспал всего пару часов, чтобы снова побежать.

Впереди показался огромный дуб. Всего одно дерево, которое возвышалось над всем лесом. Стоило Хугбранду увидеть дуб, как он замедлился, а потом и вовсе остановился.

Клокочущая ярость прокатилась по груди и добралась до рта:

— Эйдур! Я клянусь тебе, что отомщу убийцам своего отца!

Нельзя давать обещания богу клятв бездумно. Эйдур дарует силу, но если не сможешь выполнить клятву, наказание будет страшным. Раньше Хугбранд боялся даже упоминать имя верховного бога. Все изменилось.

Хугбранд продолжил свой бег. От усталости он не заметил обрыва под ногами. В последнее мгновение Хугбранд смог удержаться на ногах и вместо того, чтобы упасть, съехал по склону обрыва, оказавшись на лесной дороге.

Перед парнем верхом на лошадях сидели всадники. Они были слишком близко, и Хугбранд начал быстро прикидывать, как сбежать. У него была всего одна сторона, вот только лес там был редким.

Доспехи всадников отличались от тех, которые привык видеть Хугбранд. Перед ним были воины Гернской Лиги, но это ничуть не успокаивало. Именно с ними воевала дружина его отца, Хугвальда, а значит, любой дёт был врагом для воинов Лиги.

Всадник спросил что-то — Хугбранд его не понял. Воины сразу потянулись к оружию, и в ответ самый молодой дружинник Хугвальда схватился за кинжал.

Смеясь, один из всадников спрыгнул на землю. Он достал из ножен меч и угрожающе, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, будто во время морской качки, двинулся к Хугбранду.

— Я вспорю тебе горло, — сказал на дётском дружинник. Повернувшись боком к врагу, Хугбранд выставил руку с кинжалом вперед. Колени расслабились и согнулись, опуская тело ниже. Не осталось никаких эмоций, только решительность. Будь в руках Хугбранда топор или меч, он не был бы так уверен. Но Хугбранд держал свой кинжал, с которым не расставался с шести лет.

Главный всадник в шлеме с острым и длинным забралом что-то крикнул и подъехал ближе, а тот, кто собирался драться с Хугбрандом, нехотя убрал меч в ножны.

— Ты понимаешь меня? — спросил глава всадников на лефкийском.

Для него язык был не родным, за одно только произношение во дворце всадника подняли бы на смех. Но в голосе этого человека ощущалась сила — такая, какую редко услышишь. Так говорил и отец: никто не посмел бы обращать внимание на ошибки, ведь их заслоняла сила.

— Да, — ответил Хугбранд, даже не собираясь менять стойку.

— Как относишься к Лефкии?

Вопрос можно было понять двумя разными способами. Глава всадников спрашивал про статус Хугбранда, но парень решил понять слова буквально.

— Я ее ненавижу.

Всадник хмыкнул. Ответ его явно устроил.

— Родители?

— … Сирота.

— Я найду тебе применение, — сказал всадник, и в его голосе Хугбранд услышал веселье. Ситуация забавляла этого сильного, но незнакомого человека, а Хугбранду не оставалось ничего другого, кроме как последовать за всадниками.

Лефкия умела впечатлять. Столько людей маленький Рысятко не видел никогда: они копошились всюду, как муравьи, ходили, строили, ездили верхом, давали уличные представления и продавили еду. Одежда этих людей была яркой и разноцветной — совсем не такой, как дома. В глазах рябило, но по-настоящему впечатляли лефкийские города.

Стены из камня возвышались со всех сторон. Даже дома лефкийцев, казалось, непросто взять штурмом, что уж говорить о городских стенах, ведь они были действительно огромными. На все это Рысятко смотрел с открытым ртом. Далекое родное поселение казалось маленькой деревней на фоне лефкийского великолепия.

— Подожди еще, столицу увидишь, — сказал тогда отец.

Местные так ее и называли — Столица. Отец был прав: стоило вдалеке показаться гигантским стенам, как все внимание мальчика сосредоточилось на них.

Столица потрясала и ужасала. Ее размеры казались абсурдными, настолько большой она была. Три ряда каменных стен опоясывали город, и только лишь шпили дворца и башни храмов могли возвышаться над ними.

В дворце, куда легко поместились бы все люди, которых Рысятко видел до приезда в Лефкию, отец завел неожиданный разговор.

— Ты будешь учить местные обычаи и местный язык у Храфссона.

Среди дружинников Храфссон из рода Храфана считался одним из умнейших. Оно и не удивительно: пусть Храфссон сражался вместе со всеми, в одном строю, в юношестве он прошел обряд посвящения в жрецы Клятвенного.