Я снова киваю. Ещё быстрее. Не верю. Не понимаю. Меня… Отпускают? Он правда… Не будет держать? Я ещё могу уйти? Я ещё могу жить?

Внутри поднимается крошечная, неуверенная искорка. Робкая, как свечка на ветру. Надежда. Я не смею ей верить.

– Балласт в виде тебя мне не нужен, – продолжает он. – Твои доки сейчас посмотрят и пробьют. Где-то всплывёт инфа о тебе – тебе конец. Без лишних телодвижений. Понятно?

– Да! – выдыхаю. – Молчать, не говорить, ничего не было! Я очень понятливая, правда. Умная. Молчу, как могила. Я – гроб с глазами!

Он смотрит на меня пристально. И видно же – не верит, что я «понятливая».

Я даже дышать боюсь, чтобы не спугнуть свой шанс на спасение. Кто вообще придумал, что для жизни нужен кислород?

Подумаешь, в лёгких горит, а тело начинает качать из стороны в сторону. Справлюсь. Тем более, что меня прекрасно и главарь держит.

А через секунду – отпускает. Он отшагивает в сторону, пока меня продолжает качать.

Я втягиваю воздух с хрипом, будто после утопления. Меня трясёт, нервы изнутри колотит шокером.

Я готова разрыдаться от счастья. Потому что этот жест мужчины я считываю за то, что меня отпустят.

И да, чёрт возьми, мне не нравится, что они собираются «пробить» мои документы. Ещё и глазеть на неудачную фотку будут…

Но лучше пусть так узнают моё имя, чем прочтут на надгробии. И дата смерти была бы сегодняшняя.

Боже, если я выживу – клянусь, буду писать статьи только про котят и пробки на дорогах. Ни одного расследования.

Даже про просрочку в супермаркете – молчу как рыба.

Я уже почти делаю шаг. Готовлюсь бежать подальше отсюда, когда раздаётся полицейская сирена.

Я распахиваю глаза, нервно оглядываясь. Сюда едет полиция? Это ведь хорошо!

Или нет? Если они ввалятся и начнут всех вязать, кто будет объяснять, почему я на складе с автоматами?

Меня же ещё и запишут в соучастницы! Или хуже – решат, что я вообще связная!

Меня посадят. Или застрелят. Или главарь снова передумает. Или всё вместе.

– Блядь, – цедит главарь. – Сворачивайте здесь всё быстро.

– Самойлов, не успеем, – бросает кто-то сбоку. – Нужно бросать товар здесь. Иначе засекут, что мы на чужой территории были.

– Сука. Вот кто тебя просил рот открывать?

Голос главаря становится хлеще. Словно обнажили нож. В нём не просто раздражение – там тлеет ярость.

Я краем глаза вижу, как он напрягается. Лицо становится резким. Острым. Челюсть ходит – он сжимает зубы так, что хрустят косточки.

Он не просто зол. Он в той точке, когда гнев – не эмоция, а инстинкт. Бешеный, тяжёлый, разрушающий. Как цунами перед берегом.

Я стою в двух шагах и чувствую, как от него прут волны. Чего-то тёмного. Токсичного. Я будто на минном поле. Не знаю, где рванёт – но рванёт точно.

Моя чуйка бьёт тревогу. Живот сжимается. Грудь сдавливает, как при панической атаке. Что-то сейчас случится. И я почти уверена – плохое.

Очень плохое.

И всё внутри обрывается, когда мужчина резко поворачивается ко мне.

Я отступаю на шаг. Инстинктивно. А он дёргает губами. Почти оскал. Немой сигнал, чтобы я не двигалась.

– Вот ты, блядь, имя моё спалил, – бросает он кому-то из амбалов, но при этом не отводит от меня взгляда. – А мне теперь с этим разбираться.

– Я ничего не слышала! – визжу, едва не всхлипывая. – Честно! Я глухая и слепая!

– Но не немая. А это бы тебя ещё как-то спасло, – цокает, снова поворачиваясь к своим людям. – Пакуйте девку. Теперь она с нами поедет. Потом решу, что с ней делать.

Меня бросает в холод. Как будто внутрь ввели ледяной физраствор. Дрожь начинается с кончиков пальцев и разбегается по телу.

Такое обычно ничем хорошим не заканчивается! Никто не возит девочек «с собой», чтобы подарить им турпутёвку в Египет.

Особенно такие, как он. Такие дарят только травму, панику и закрытый багажник.

Амбалы зажимают меня с двух сторон. Один хватает за локоть, другой – за плечо. Я взвизгиваю, но звук тонет в шуме.

– Нет! Пожалуйста! – пытаюсь вырваться. Бесполезно.

Меня тянут. Резко. Жёстко, грозя что-то вывернуть или сломать. Никакого уважения к анатомии. Спина выгибается, ноги путаются. Я почти не иду – меня тащат.