У меня замирает всё. Он ведь действительно не шутит. Мороз идёт по коже. Тело начинает вибрировать, как будто кто-то включил режим «дрожь максимальная».

Я хватаю воздух губами, но толку ноль – он не доходит до лёгких. Я не понимаю, что мне говорить и как выкрутиться.

– Надо сказать мяснику, что пора сваливать, – шепчет кто-то.

– Сейчас? Ты ебу дал? – шипит второй. – Скоро он…

– Завалите!

Главарь рявкает, содрогая воздух. Вибрации от него будто бьют по груди. Охранники вытягиваются, как по команде.

Я чувствую, как его агрессия будто пронзает не их, а меня. Он здесь главный, и это ощущается каждой клеточкой.

Такого слушаются без «почему». Ему не отвечают. Его боятся.

Я кручу головой, как будто пытаюсь проснуться. «Мяснику» – сказали они.

Это не звучит, как милый фермер с домашними баранками. А скорее кличка для жестокого бандита.

Это про него. Про того мужчину, что меня держит.

Я кривлюсь. Это слово само по себе мерзкое. Кровавое. Пугающее. И клички ведь не просто так дают.

Это же не прозвище на утреннике в детсаду. Это метка. И если его зовут Мясник…

То вряд ли он будет добрым дяденькой. Скорее тем, кто режет без сомнений.

Я начинаю отчётливо понимать, что он со мной может сделать. Если он и правда такой, как зовётся. То «раздеться» – это не худший сценарий.

Это вообще может быть прелюдией к чему-то, после чего останется только собирать меня по кусочкам.

– Ну? – его голос вновь прорезает воздух. – Хули не спешишь раздеваться?

– Я не… – срывается с языка. – Так нельзя! Я не буду!

– Жить, знач, тоже не будешь?

– Нет! Да! То есть… Я буду! Я хочу жить! Очень! Безумно! Прямо сейчас, в эту минуту! У меня вообще много планов! Я хотела собаку завести! И диплом дописать! И жить – желательно, не на складе, не в плену и не в гробу! Но так ведь не правильно! Секс за жизнь? Это гнусно! Это как… Как вымогательство, только с обнажением! Я слишком молодая, слишком неопытная и – боже мой, у меня трусы с пандой! Я не готова умирать в трусах с пандой!

Я тараторю, как сумасшедшая. Лицо пылает. Сердце скачет. И всё внутри вопит: «Ты что творишь, дурында?! Он же Мясник!»

Но я продолжаю нести ахинею. Потому что молчать страшнее.

– Заканчивай барахлить, – обрывает он. – Ты только что задвигала, что хочешь жить. Я тебе сказал условие.

– Но это… – всхлипываю, чувствуя, как язык заплетается от ужаса.

– Значит, жить ты не особо хочешь. Вот и всё.

Он говорит это так просто, как будто перечисляет ингредиенты для борща. Только вместо свёклы – моя жизнь.

Я сглатываю. Тело трясёт. Он всё ещё держит меня, и я чувствую каждый его палец – горячий, сильный, жёсткий.

Жар от его ладоней прожигает через куртку. Кожа под ней будто покрыта ожогами. Он не давит сильно, но этого достаточно, чтобы в каждом нервном окончании вспыхнуло: опасность.

Я не могу дышать. Мне тесно в своём теле. Тесно в мире, где я – просто ошибка системы, случайно оказавшаяся в чужой криминальной реальности.

Я реально в заднице. Просто так меня отсюда не отпустят. Никто не откроет дверь и не скажет: «Ой, извините, обознались. Возвращайтесь домой, мисс».

Главарь может сделать что угодно. Всё, что захочет. Ему не надо моего согласия. Он и не спрашивает. Он диктует. Он решает.

И я ничего не смогу сделать. Не смогу бороться с этой мужчины. Силы не хватит даже на то, чтобы разок ощутимо ударить.

А ему достаточно хмыкнуть – и я уже в нокауте.

И ведь по его лицу видно: он привык получать что хочет. Его не учили клянчить. Его не учили сдерживаться.

Он берёт, что хочет. А что надоело – ломает.

– Я хочу жить… – пищу я. – Но…

– Но не через трах жизнь зарабатывать? – цедит он. – Значит, нехуй пиздеть про «всё готова». Иначе это «всё» и потребуют. Ясно?

Он смотрит на меня зло. Его взгляд – это как гвоздь: острый, тяжёлый, беспощадный. Пронзает, прибивает к месту, как дохлую бабочку на экспозиции.

Я киваю. Как пластмассовый болванчик в машине у таксиста. Пульс подскакивает к небесам. Руки дрожат, грудь сдавлена.

– Значит так, – бросает он резко. Его голос меняет тон: из хищного – в командирский. – Времени с тобой разбираться у меня нет. Сейчас ты сваливаешь отсюда нахер. Что здесь видела – никому не говоришь. Вообще. Ни звука. Пикнешь – будешь расплачиваться.