— Ну что ж, — сказал я. — Итоги. Егор, Степан, дед Игнат и Алёшка — вы четверо стреляете лучше остальных. Поджиги — ваши. Получаете, чистите, бережёте, как зеницу ока. Потеряете — лично оторву что-нибудь нужное.

Все четверо, приосанившись, вышли вперёд и поблагодарили. Егор — спокойно, как человек, которому не впервой получать оружие. Степан — сдержанно. Дед Игнат — с ухмылкой. Алёшка — с таким восторгом, что я на секунду испугался, как бы он от счастья случайно не пальнул кому-нибудь в ногу.

Насчёт Егора я задумался. Тринадцать лет в армии, стреляет так, что доску пополам с первого выстрела — такому мужику поджигу давать грешно. Ему бы фузею из дедова шкафа, настоящую, кремневую. Он её и зарядит как следует, и не потеряет, и задницу товарищу не прострелит, в отличие от некоторых… Сегодня же подберу ему ствол. С фузеей от бывшего солдата точно толку больше будет.

— Две оставшихся — пока в запас и для обучения. Тимоха, Петруха — носы не вешайте. Раздобудем порох — вся деревня каждый день стрелять будет, пока не научится. — Или пока Матвеевна все наши учения не разгонит к чертям свинячьим, подумал я про себя, чему-то развеселился и фыркнул. — Потом Кузьма доделает оставшиеся — на всех хватит.

— А теперь, — сказал я, и мужики притихли, — пока все здесь, слушайте, что мы будем делать завтра.

Сделав многозначительную паузу, я осмотрел собравшихся.

— Мельница наша, мужики, стоит без дела уже чёрт знает сколько. Почему? Потому что мертвяки внутри засели. Сидят в темноте, жрут мышей, и никто их оттуда выковыривать не берётся. А мельница нам нужна — без неё зерно так зерном и останется. Ни муки, ни хлеба. Жрать скоро нечего будет. Ну и сколько ещё терпеть будем?

Последние мои слова прозвучали в кромешной тишине. Жрать мужикам хотелось, а вот зачищать мертвяков — не очень. Ну, что же. Не всегда приходится делать то, что нам хочется…

— Завтра утром пойдём и вычистим её, — сказал я просто. — Пойдут те, кто показался сегодня лучшие результаты с поджигами. Я тоже пойду, — поторопился сказать я, видя, как вытянулись некоторые лица. — С оружием да фонарями выметем мертвяков, как сор. Ничего сложного, главное — не геройствовать и не разбредаться.

— Барин, — раздался голос. — А меня возьмёте?

Я повернулся на звук.

Вопрос задавал Кузьма, с решительным видом стоявший у стены кузни. Рыжий, конопатый, худющий, с воинственным блеском в глазах, скрытых огромными очками. Я посмотрел на парня и решительно покачал головой.

— Нет, Кузьма, ты с нами не пойдёшь.

— Почему это? — надулся пацан. Я открыл было рот… И закрыл его снова.

Объяснять ему у всех на виду, что кузнец и изобретатель мне нужен живым, было, как минимум, неосмотрительно. Мужики и так перепуганные стоят, а если решат, что в завтрашней вылазке возможны потери — так я и вовсе из никуда не вытащу. Кузьма же моё молчание понял по-своему.

— Что, думаете, стрелять не умею? Или поджигу не удержу?

Прежде чем я нашёлся что ответить, парень шагнул вперёд, подхватил с рогожки поджигу, и, действуя так, будто всю жизнь только тем и занимался, что самопалы обслуживал, быстро, в несколько движений зарядил. Тут же, где стоял, вскинул её к плечу, навёл на доску и выстрелил.

Когда дым рассеялся, я посмотрел на доску. Вернее, на то, что от неё осталось. Картечь легла кучно — точно в центр, в нарисованный углем круг, прошив дерево насквозь. Доска треснула и сложилась пополам.

Кузьма опустил поджигу и молча посмотрел на меня. На пустыре стало тихо, только дед Игнат хмыкнул, да Ерофеич присвистнул.

— Ладно, чёрт с тобой. Всё, умаяли вы меня. Завтра в полдень — все у ворот. А сейчас расходимся. Спектакль окончен. Работать надо, — пробурчал я и пошёл к дому.

За спиной загомонили — возбуждённо, нервно, испуганно… Однако среди этих эмоций я услышал и нечто другое. Азарт. Задор. Решимость.

Впервые за долгое время деревня не просто оборонялась, засев за ставнями и в щёлку глядя наружу. Деревня собиралась наступать. И кое-кому это определённо нравилось.

Что ж. Посмотрим, что из этого выйдет.

Вышли, как и договаривались, в полдень.

Денёк выдался паршивый — промозглый, туманный, из тех апрельских деньков, когда хочется залезть обратно под одеяло и притвориться, что никаких мертвяков в природе не существует. Туман лежал на поле, как грязная вата, цеплялся за кочки и верхушки сорняков, и деревня за спиной пропала уже через сотню шагов, будто её и не было.

Впереди в приямке у почти пересохшего пруда горбатилась мельница — тёмная, обросшая мхом, с провисшей крышей и чёрными дырами окон. Колесо перекошено, сквозь дыры в стенах гнилыми зубами торчали жернова… Я всё это уже видел, когда мы ходили за лесом, но в тумане мельница выглядела особенно погано. Даже мне, человеку несуеверному, захотелось перекреститься. Хотя какой с меня крест, особенно теперь-то.

Шли молча. Я шёл первым. Штуцер на плече, в жилетном кармане — терцероль, по бокам, в карманах сюртука — два Лепажа, казалось бы, предназначенных для совсем других целей, на бедре — сабля. Увешан, как ёлка, только без свечей.