Вернувшись в дом, я оделся, подпоясался и проверил оружие. Терцероль привычно сунул в жилетный карман, штуцер повесил на плечо, а пара Лепажей в футляре отправились в перемётную суму.

Не то, чтоб я всерьёз думал пользоваться дуэльными пистолетами по дороге — сабля, дорожный пистоль да добрый конь до такой необходимости не должны были довести, но я уже привык, что футляр с оружием следует за мной везде. Вот и в этот раз не стал делать исключение.

Вообще, хорошо бы для них соорудить что-то вроде перевязи, чтоб под рукой всегда были и по карманам их рассовывать не нужно было, но хорошая мысля приходит опосля. До этого необходимости таскать на себе пистоли у меня не было, а сейчас… А сейчас я вот только сейчас об этом подумал. Надо бы не забыть на будущее.

Одёрнув сюртук и поправив дорожную шляпу, я посмотрелся в мутное зеркало в коридоре и хмыкнул. Ничего так. Почти прилично. Если не считать ссадины на скуле, распухшей правой кисти и того, что сюртук висел на мне чуть свободнее, чем неделю назад — деревенская диета, будь она неладна, не располагала к набору веса.

Ладно. Сойдёт. Чай, не на бал еду, цилиндр в сундуке можно оставить.

Заперев дом и спустившись с холма, я двинулся к конюшне — если так можно было назвать сарай, в котором стояли две деревенские лошадёнки и мой жеребец.

Жеребец — гнедой по кличке Буян, которую я дал ему за скверный характер и привычку кусаться — был, пожалуй, самым ценным, что я привёз с собой. Не считая оружия, конечно. Конь был строевой, выезженный, выносливый, и, что немаловажно — не боящийся мертвяков. По крайней мере, не настолько, чтоб понести. Да, он нервничал, прял ушами, храпел — но слушался. За это я его уважал. За кусачесть — нет, но это уже детали.

У конюшни уже маячил Ерофеич. Крутился, топтался, заглядывал через забор — караулил, видимо, с рассвета. При виде меня просиял и одновременно скис, что было само по себе зрелищем: человек, который одновременно рад тебя видеть и горюет о скорой разлуке — это видеть надо.

— Барин! А я вам тут от Марфы… — он сунул мне узелок. — Хлебушек, сальце, огурчики. На дорожку, значицца. И вот ещё, фляжечка — отвар Настасьин. Она ещё на рассвете принесла, велела передать. Сказала, от боли в рёбрах поможет и бодрость даст, ежели что.

Я принял узелок и фляжку и уложил в суму. Настасья, значит. Интересно. «От боли в рёбрах»… Интересно, Ерофеич разболтал или сама прознала? Впрочем, в деревне из пятидесяти душ секреты держатся примерно столько же, сколько снег в апреле.

— Спасибо, Ерофеич. Марфе благодарность мою передавай. И Настасье тоже.

Я вывел Буяна, оседлал, подтянул подпругу. Конь косился на меня и тянулся мордой к карману — знал, зараза, что я иногда там сухари для него таскал. Достав один, покрупнее, я сунул его жеребцу, и едва успел отдёрнуть руку — едва вместе с кистью не откусил. Вот же зараза кусачая!

Вывев коня из конюшни, я увидел Григория. Тот стоял у ворот, привалившись к столбу, с неизменным штуцером на плече, и поглаживал большим пальцем рукоять подаренного пистоля. Кажется, с ним он не расставался с того момента, как я его ему подарил. Угадал я с подарком, хорошо…

— Григорий, — сказал я, подведя коня. — Пока меня нет — ты за старшего. После Ерофеича, разумеется, — я покосился на старосту, который тут же расправил плечи. — В лес не суйтесь. Сидите в деревне, заканчивайте избы разбирать. Брёвна — на частокол, доски — Степану, железо — Кузьме. Ночные караулы — как обычно, по два человека, смена каждые четыре часа. Если мертвяки полезут — набат, все по местам, стрелять из-за частокола, за ворота ни ногой. Понял?

Григорий кивнул. Коротко, без слов. Как всегда.

— Я на тебя надеюсь, — добавил я.

Охотник посмотрел мне в глаза — прямо, спокойно, — и снова кивнул. Мол, всё будет как надо, барин. Не впервой.

Я повернулся к Ерофеичу.

— Сегодня, наверное, ждать меня не стоит. Постараюсь обернуться, но двадцать вёрст туда, двадцать обратно — скорее всего, заночую у Козодоева. Завтра тоже не беспокойся. А вот если послезавтра к вечеру не вернусь…

Я помолчал.

— … тогда помните, что я вам говорил. Держаться вместе, все как один. Тогда никакие мертвяки вам не страшны.

Ерофеич всплеснул руками.

— Барин! Вы это что ж, прощаетесь?! — глаза у него стали круглые, а голос подскочил на октаву. — Ляксандр Ляксеич! Да что ж вы такое…

— Не прощаюсь, — сказал я. — Напутствую. Сам знаешь, на дороге всякое бывает.

Ерофеич открыл рот, закрыл, хотел что-то сказать, передумал, и вместо этого снял шапку и перекрестился. Потом перекрестил меня, и коня ещё отдельно. Буян на крестное знамение никак не отреагировал, но и укусить старосту не попытался, что уже было проявлением невиданной благосклонности.