Мужики покосились на доску. Доска выглядела убедительно.

— Сейчас каждый из вас попробует выстрелить, — продолжил я. — Не бойтесь, не кусается. Заряжать буду сам. Ваше дело — взять в руки, навести на доску и пальнуть. Кто лучше всех попадёт — получит поджигу в личное пользование. Считайте, что это состязание. Ну, вроде ярмарочного.

— А приз? — подал голос Петруха.

— Приз — что мертвяк тебя не сожрёт, — сказал я. — Годится?

Кто-то в толпе заржал, тут же осёкшись, мужики загалдели. Ребятишки на валу завозились — кто-то уже пытался пролезть поближе к рогожке, пришлось шугануть.

— Степан, — сказал я. — Давай первый.

Степан подошёл, взял поджигу. Покрутил в руках, осмотрел — цепко, по-плотницки, как осматривают инструмент. Приложил к плечу, повёл стволом. Руки у него не дрожали — привык к тяжёлому, топором каждый день машет, мышцы не подведут.

— Вон туда целься, — я показал на доску. — Десять шагов. Когда будешь готов — щёлкай по кремню.

Степан прицелился, помедлил… Щёлкнул.

Грохот, дым, отдача — Степана качнуло, но на ногах он устоял. Когда дым рассеялся, на доске обнаружилось новое гнездо дырок — аккурат по центру, чуть левее круга. Для первого раза — отлично.

— Неплохо, — сказал я. — Следующий. Тимоха!

Тимоха подошёл к колоде, как к эшафоту. Взял поджигу — руки ходили ходуном, ствол плясал, как маятник. Парень побледнел — хотя, казалось бы, куда уж ещё, приложил к плечу, зажмурил оба глаза и выстрелил.

Бабахнуло. Тимоха от отдачи сел на задницу. Картечь ушла в небо, распугав ворон. Доска не пострадала.

— Понятно, — буркнул я. — Следующий!

— Тимоха, — сказал я терпеливо. — Глаза. Открой глаза. Хотя бы один.

Третьим вышел дед Игнат. Поджига в его жилистых руках смотрелась, как ложка в лапе медведя, но дед приложил его к плечу с такой уверенностью, будто всю жизнь только и делал, что палил из самодельного оружия. Щёлкнул кремнем, грохнул — и картечь легла кучно, в правый верхний угол доски. Не в круг, но рядом.

— А ничо так, — оценил дед, покрутив поджигой. — Лягается, зараза, но терпимо. Можно жить.

Я уважительно кивнул, сделав себе зарубочку. Дед Игнат у нас, стал быть, тоже вооружён будет. Хорошо.

Четвёртым подошёл мужик с перебитым носом — Егор, как мне подсказал Ерофеич. Взял поджигу спокойно, без суеты, повертел. Я заметил, как он ощупал замок, осмотрел кремень, оттянул скобу и отпустил — проверяя пружину. Не просто взял — изучил. Приложил к плечу — ровно, без тряски. Выстрелил.

Доска треснула пополам. Картечь легла точно в круг.

Я посмотрел на Егора. Тот пожал плечами.

— В армии был, вашбродь. Тринадцать лет отслужил. Отставной солдат.

— Какого же хрена ты молчал? — вырвалось у меня.

Егор снова пожал плечами. Поставил поджигу и отошёл. Разговорчивостью он, видимо, не отличался.

Я заменил доску — благо от разобранных изб их осталась целая гора, и стрельбы продолжились.

Когда к рубежу с видом человека, которому судьба дала второй шанс, подошёл Петруха, я, сказать по правде, хотел его сначала погнать прочь, но потом посмотрел в глаза парня и сжалился. После истории с вороной и ржавым мушкетом ему, видимо, хотелось реабилитироваться, и хотелось отчаянно. Ладно. Пусть пробует. Главное, чтоб не пристрелил никого. Вдруг в парне великий стрелок пропадает?

Петруха взял поджигу обеими руками, широко расставил ноги, набычился и уставился на доску с такой яростной сосредоточенностью, будто та лично ему задолжала.

— Не зажмуривайся, — предупредил я.

— Не буду! — пообещал Петруха.

Зажмурился и выстрелил.

Картечь ушла вправо и разнесла угол забора на соседнем огороде. Из-за забора раздался визг, потом отборная ругань, потом в проломе показалась красная физиономия бабы, которая, судя по выражениям, приходилась духовной сестрой деду Игнату.

— Извиняй, Матвеевна! — крикнул Ерофеич. — Учения у нас!

— Я вам, ироды, такие учения устрою! — пообещала Матвеевна, но скрылась.

Петруха стоял, виновато понурившись. Мужики давились от хохота. Дед Игнат утирал слёзы и приговаривал, что за сорок лет в деревне такого цирка не видал, и один Петруха стоит целого ярмарочного балагана.

Второй раз стрелять ему я не дал.

Потом стреляли остальные. Вихрастый парень — Алёшка, кажется — палил с азартом и попадал через раз, что для деревенского мальчишки, впервые взявшего в руки что-то стреляющее, было очень недурно. Кривой Федот, тот самый, которому Григорий когда-то подпортил хребтину, стрелял сидя, потому что стоять долго не мог, — но попадал на удивление точно, каждый раз в доску, один раз даже в круг. Ещё двое мужиков, чьих имён я так и не запомнил, отстрелялись средне — в доску попадали, но без блеска.

Я наблюдал, запоминал, прикидывал. Григорий стоял рядом, молча, со своим штуцером на плече, и тоже смотрел. Время от времени хмыкал — что у него означало то ли одобрение, то ли презрение, непонятно.

Когда порох в рожке подошёл к концу, я остановил стрельбу и оглядел пустырь. Доска — четвёртая по счёту — представляла собой решето, забор Матвеевны украсился дополнительным отверстием, до самого горизонта не было видно ни одной вороны, и только коза всё так же невозмутимо жевала тряпку. Сейчас в её роли, кажется, выступала наволочка, которая ещё пару минут назад сушилась на верёвке.