В унылом зеркале безмолвной, безрубежной,

Бездонной пустоты!

Ты, гордость прежних дней, куда девалась ты?

Увы! тогда, объят отрадной слепотою,

Я смел еще сказать, чего уж не скажу,

Сказать, что дорожу собою,

Что мнением своим я дорожу.

Тогда без мрака мне казалась и могила,

И вечность перенесть, казалось мне, я мог:

Меня бы почему она тогда страшила?

Был сам я судия свой и свой бог...

Вдруг все исчезло: покрывало,

Сотканное из заблуждений, спало

С моих испуганных очей;

Над пропастью, с насмешкою кровавой,

С геенским хохотом, стал предо мной лукавый:

«Проснися! — прошипел мне древний змей, —

Что озираешься? где, праведник, проклятья

Грехам, коварству? — грянь, и да дрожит злодей!

Молчишь, надменный? как? — ты ль то же, что все братья?»

Я хуже их; я с светлой высоты

Пал, как Денница, в зев темнейшей темноты,

И нет и нет мне из нее исхода!

Живет поверие в устах народа,

Что крови требует закланной жертвы кровь:

Вот ночью, говорят, являясь вновь и вновь,

Перерывает сон убийцы убиенный

И вопит: «Что же ты? что медлишь? объяви!»

И грешник вдруг встает, взываньем утомленный,

Идет, приемлет казнь и в собственной крови

Находит наконец успокоенье.

Что ж? может быть, и правда; но

Не будет мне и то спокойствие дано:

Дворянство! ха! ха! ха! мой жребий — заточенье!

Все на меня: и даже чистота

И непорочность погубленных;

Жилище их — обитель та,

Где вечный мир, где среди душ блаженных

Они забыли обо мне...

В передрассветной вещей тишине

В наш смрад ли спуститесь вы, праведные тени,

Чтоб произнесть и жалобы и пени?

Чтоб разорвать страдальца скорбный сон?

Убийцу вашего толкнете локтем вы ли,

Того, кого когда-то вы любили?

Уж вы теперь не знаете, что стон

И что такое месть, исчадье нашей ночи.

Вы отвратили очи,

И навсегда, от наших скверн и бед:

Сюда и вашего призрака

Не вызовет из гробового мрака

Моих сердечных мук свирепый, тяжкий бред.

Все на меня: и ад, и небо, и природа!

К скале, как Промефей,

Прикован я, не оторвусь от ней!

Темно, темно везде — и нет нигде исхода...

О! кто ужасную расторгнет эту тьму?

К нему? — но как? каким путем к нему?

На плаху я прилег бы и без страха,

Да только бы на свет — к нему!

Мне, сыну блудному, в отеческом дому

Хоть бы последнее местечко! — ах! и плаха

Чуждается моей проклятой головы!

Ххмм! что за мысль? Ее узнайте только вы,

Ловласы-мудрецы, софисты-вертопрахи,

И уж поднимете и целым хором ахи!

Вы вкруг меня, как вкруг совы,

Кружились некогда, испуганные птахи,

Тщеславьем подавляли страх

И писком споров и приветов

При громе скрыпок, при лучах кенкетов

Надоедали мне на всех балах.