[127]

В кинохронике Universal Studios от января 1946 года показан теплый прием Уинстона Черчилля в Майами — это был начальный пункт его «шестинедельного турне» по США. Естественно, первым делом — после того как он ненадолго отвлекся на красоту местных бабочек, которых всегда обожал, — Черчилль дал пресс-конференцию. На ней он яростно высказался против любых движений к тому, что голос за кадром в кинохронике назвал «мировым коллективизмом».

Пока лейбористское правительство Клемента Эттли билось над восстановлением Британии — в условиях постепенной демобилизации солдат, продолжающегося нормирования продовольствия и жесточайшей экономии, — Черчилль решил отправиться в очередное турне по США. Он никуда не спешил. Он направлялся с юга на север, начав с серф-клуба в Майами. В Вашингтоне, округ Колумбия, Черчилль побеседовал с президентом Трумэном — рандеву прошло заметно теплее, чем их предыдущая встреча в Потсдаме, — и они решили вместе отправиться в тысячемильное путешествие на поезде на родину Трумэна, в штат Миссури.

По пути Трумэн — заядлый игрок в покер — соблазнил Черчилля на несколько партий. Но тот, судя по всему, особыми талантами к картежным играм не блистал.

В какой-то момент, уже практически до нитки обчищенный президентом и еще парой игроков, тоже из Белого дома, Черчилль, извинившись, вышел в туалет. В его отсутствие Трумэн сказал товарищам по игре, что нужно дать сопернику победить, чтобы вернуть его в игру.

Конечно, всегда соблазнительно найти в тех или иных событиях политическую символику: послевоенная Европа лежала в руинах и ждала омолаживающих инъекций в виде американских денег в рамках «плана Маршалла». Трумэн, возможно, видел и в самом Черчилле, и в нации, которую он представлял, что-то жалкое и плачевное. Может, у него было некое ощущение попранной гордости. В конце концов, всего за несколько недель до этого Клемент Эттли выступал перед Конгрессом США, и его заявление о том, что британское правительство планирует начать национализацию ключевых отраслей промышленности, было встречено с явным сомнением. А может, президент США хотел помочь Черчиллю «вернуться в игру», поскольку осознавал важность прочной дружбы с государственным деятелем, явно более созвучным с американским энтузиазмом по поводу свободных рынков, чем премьер-министр?

Возможно, Трумэн зашел чуть дальше, чем намеревался, предоставляя Черчиллю сцену для обращения с посланием ко всему миру. Ведь одна из самых известных речей Черчилля — определившая целую эпоху — была произнесена именно по инициативе Трумэна во время того турне по США, в 1946 году в Вестминстерском колледже в городе Фултон, штат Миссури.

Когда Трумэну пришла в голову эта идея, он написал бывшему премьер-министру Великобритании: «Это чудесная школа в моем родном штате. Надеюсь, вы согласитесь там выступить. А я вас представлю».

[128]

Сегодня из Фултонской речи Черчилля лучше всего помнят фразу «От Штеттина на Балтике до Триеста в Адриатике, железный занавес протянулся поперек континента». Термин «железный занавес» (вероятно, придуманный Гербертом Уэллсом несколькими десятилетиями ранее) обеспечил эту речь продолжительным историческим резонансом: некоторые утверждают, что холодная война — многолетняя вражда между Западом и Советским Союзом — началась именно тогда. Однако Фултонская речь — и ее воздействие на влиятельнейших слушателей тех времен — была гораздо более тонкой и масштабной. Среди сильных мира сего, особенно очарованных тогда риторикой Черчилля, был Дин Ачесон — глава внешней политики кабинета Рузвельта, курировавший помощь лежавшей в руинах Европе.

В последующие годы Дин Ачесон с удовольствием сравнивал Черчилля с Елизаветой I. «И Елизавета, и Черчилль задействовали все свои выдающиеся таланты ума и сердца и максимально использовали все свое безмерное мужество, неиссякаемую энергию, великодушие и здравомыслие, чтобы провести свою страну через два периода величайших угроз в ее истории».

Заняв пост госсекретаря, Ачесон — с глазами хищника, роскошными усами и широкой улыбкой — стал одной из мощнейших фигур разрушенного послевоенного мира. Он стоял у истоков Международного валютного фонда и Всемирной торговой организации, Черчилль пытался укрепить отношения с президентом Трумэном. Но сразу после Фултонской речи в Вестминстерском колледже Трумэн постарался от него отстраниться: британец разжег дипломатический пожар, и американский президент считал, что, учитывая неизбежные скорые последствия, лучше какое-то время держаться от него на расстоянии. Черчилль и Ачесон думали иначе.

Частично проблема заключалась в том, что Черчилль предварительно не уведомил Трумэна о содержании своей речи. Начиналась Фултонская речь вполне безобидно: оратор пошутил, что, кажется, уже слышал о «Вестминстере». Он был одет в почетную академическую мантию, хотя на самом деле не имел права ее носить. Черчилля, казалось, никак не угнетало его недавнее изгнание с политического Олимпа; оно явно не сказалось ни на великолепном языке, ни на структуре его выступления. В любом случае в США его личный статус и слава значили, пожалуй, даже больше, чем влияние его родной страны.

Однако дальнейшие слова речи Черчилля породили в американских политических кругах сильнейшую турбулентность. Дело было не только в предупреждениях относительно агрессивных территориальных амбиций сталинского Советского Союза (хотя Черчилль и старался быть дипломатичным; он заявил, что испытывает «сильный восторг и уважение к храбрым русским людям и к моему боевому товарищу, Маршалу Сталину», и поприветствовал СССР «среди ведущих стран мира», добавив, что «это место занято по праву»).

Однако без явных дипломатических колкостей не обошлось. Оратор использовал не только новый для всех термин «железный занавес», но и словосочетание «особые отношения», говоря о США и Британии: