В 1947 году молодожены Мэри и Кристофер переехали на ферму по соседству с Чартвелл-хаусом, купленную для них Черчиллем, и без промедления приступили к сплочению семьи. Кроме любви к кентским пейзажам (и умения играть в джин-рамми на деньги), молодого офицера Сомса связывал с тестем еще один чрезвычайно важный фактор: любовь к лошадям. Довольно скоро сельский житель Сомс превратил Чартвелл в процветающее сельскохозяйственное предприятие (как мы увидим позже, там имелся даже бешеный бык) и был готов к небольшому расширению.

Однажды знакомый по скачкам рассказал Сомсу о замечательном жеребенке и в 1949 году убедил его — и его тестя — купить красавца за две тысячи фунтов стерлингов. Скоро Колонист II попал в заголовки газет. Еще до участия в скачках в специализированной прессе всех оповестили, что бывший премьер-министр перерегистрировал скаковые цвета своего покойного отца: ярко-розовый камзол с шоколадными рукавами и кепкой.

Клементину такое развитие событий в духе комедии положений одновременно привело в ужас и возмутило. И не ее одну. Некоторые коллеги Черчилля по парламентской фракции консерваторов тоже порядком нервничали — перед предстоящими-то выборами — по поводу того, что лидера тори в эту новую технократическую эпоху будут видеть бесстыдно предающимся аристократическим удовольствиям.

Однако когда Колонист II начал один за другим выигрывать забеги — к бурному восторгу как букмекеров, так и игроков, — другие коллеги Черчилля, судя по всему, узрели в этом моменте некий политический капитал, очень полезный в послевоенном мире, в остальном довольно сером и безрадостном. «Консерваторы и Колонист!» — таким был один из предложенных для предвыборной кампании плакатов. На другом написали: «Винни побеждает!»

Колонист II одержал серию из тринадцати побед, существенно улучшив финансовое положение семейства Черчиллей. Дальновидный Кристофер Сомс — видя как материальную выгоду, так и огромное удовольствие, которое скачки приносили его пожилому тестю, — взялся за создание конного завода (не в Чартвелле). Там проходили выездку ухоженные скаковые лошади с именами вроде Вена и Цилиндр, а Черчилля — что неслыханно для послевоенного времени — избрали в члены «Жокейского клуба».

Стоит отметить, что впереди Кристофера Сомса ждала более серьезная и солидная карьера — сначала в политике, а затем в дипломатии. Одно время — в начале 1950-х — он постоянно находился на Даунинг-стрит в качестве помощника Черчилля, став при этом членом его семьи, причем довольно любопытным образом. Как мы увидим позже, эта роль поразительно расширится, когда Черчилль будет вынужден на время отойти от дел из-за серьезной болезни. Но статус Сомса рос и креп и независимо от тестя; этому человеку предстояло сделать поистине выдающуюся карьеру.

Спустя много лет, в речи, произнесенной в 1975 году — через два года после присоединения Британии к Общему рынку, — лорд Сомс, тогда уже посол Великобритании в Париже, в числе прочего сказал о своем тесте и его мечте об объединенной Европе. Сомс и сам горячо верил в эту новую европейскую систему, в которой суверенитеты объединяются, но во многом сохраняют свою идентичность. В той речи он даже процитировал слова Черчилля: «Да поднимется Европа!» Однако по сей день неясно, как бы Уинстон Черчилль отнесся к более тесным связям стран (за рамками Общего рынка) и к тому, что Европейский союз в итоге превратился в одну из множества болевых точек в изнуряющих дебатах по поводу Брекзита.

Каковы бы ни были глубинные намерения Черчилля относительно интеграции Британии в надъевропейскую структуру, в послевоенные годы его чувственно-эстетическое обожание континентальной Европы смогло наконец выйти на волю. Он, например, питал большую слабость к югу Франции и особенно к роскоши «Отеля де Пари» в Монте-Карло, в княжестве Монако. Но еще более притягательными были перспективы долгосрочного отдыха на великолепных виллах, причем практически даром.

[132]

Дом словно парил на скалистом выступе, окруженном синевой океана и насыщенными розовыми, фиолетовыми и малиновыми тонами бугенвиллий. Вилла называлась «Ла Каппончина» и располагалась на Французской Ривьере — в Кап-Д’Ай, неподалеку от Монте-Карло. Принадлежала она лорду Бивербруку, министру по делам авиастроения в годы войны и владельцу чрезвычайно популярной в то время газеты Daily Express. Они с Черчиллем знали друг друга около сорока лет.

«Ла Каппончина» представляла собой образец континентальной роскоши, удивительной для многих читателей Бивербрука (известно, что в 1948 году фильм Пауэлла и Прессбургера «Красные башмачки» завораживал британцев не только душераздирающей мелодрамой из балетного мира, но и роскошными локациями Ривьеры в ярких красках цветной пленки Technicolor). Бивербрук часто приглашал Черчилля к себе на время отпуска, и тот никогда не отказывался принимать от него такую щедрость, как, впрочем, и от других своих состоятельных друзей. Его старый друг Сомерсет Моэм описал Монте-Карло как «солнечное место для сомнительных людей», но Черчилль всегда тянулся к этому блеску, словно ослепленный ярким пламенем мотылек. Один из таких случаев имел место в 1949 году, во времена, когда Черчилль был лидером оппозиции, а правительство Эттли столкнулось с последствиями серьезной девальвации фунта стерлингов.