«Со временем я пришел к выводу, — сказал плодовитый и чрезвычайно популярный писатель-юморист П. Г. Вудхаус, — что я, должно быть, один из тех бессмысленных типов, которые не производят на смотрящего ни малейшего впечатления». К его товарищу по членству в «Бифштекс-клубе» Уинстону Черчиллю это явно не относилось.

В то счастливое раннее лето своей жизни Вудхаус был в США знаменитостью, даже большей, чем Уинстон Черчилль. Из-за плохого зрения его не призвали на военную службу в Первую мировую войну. Именно в те годы он сделал себе имя благодаря написанию сценариев и текстов песен для легких комических бродвейских мюзиклов, а также своему литературному шедевру — остроумной и эксцентричной серии о потрясающих приключениях молодого аристократа Берти Вустера и его камердинера Реджинальда Дживса. Он воскресил воображаемую старую добрую Англию — беспечные аристократы, не подверженные влиянию времени великолепные резиденции, верные слуги и бесконечная череда искрометных фарсов, — и читатели его за это обожали. Берти Вустер блестяще рассказывал о своих царапинах и ссадинах, но это в основном фарс, как и все, что происходило на экране в комедиях великого американского сценариста и актера Мака Сеннета.

К началу 1930-х Вудхаус даже заключил с голливудской студией Metro-Goldwyn-Mayer (MGM) контракт на написание сценариев. Сотрудничество продлилось недолго: вскоре он дал американской газете интервью, где рассказал об ужасном рэкете в кинобизнесе, вызвав настоящий фурор в индустрии. Даже после этого Вудхаус оставался в кинокругах желанным гостем — как и Уинстон Черчилль.

В 1929 году Вудхаус находился в Калифорнии, и Мэрион Дэвис, очень популярная актриса и продюсер, пригласила его на обед в ресторан «Монмартр» в Санта-Монике. Там присутствовал также медиамагнат (и любовник Дэвис) Уильям Рэндольф Херст. Почетными гостями были Черчилль и его самовлюбленный сын Рэндольф.

Черчилля попросили произнести послеобеденную речь. Он сделал это, а как только закончил, кинопродюсер Луис Майер (из Metro-Goldwyn-Mayer) объявил: «Это была очень хорошая речь. Думаю, нам всем хотелось бы послушать ее еще разок». К величайшему изумлению Черчилля, из кустов вдруг раздался его собственный громкий голос: сработало новейшее оборудование для записи голливудских фильмов.

Как рассказывал потом биограф Вудхауса Роберт Маккрам, за этим последовал эпизод идеального английского замешательства: «В свое время оба знаменитых англичанина уже были представлены друг другу. Но, по-видимому, из-за скопления голливудских звезд и в потрясающем гламуре момента Черчилль не узнал сидящего рядом с ним Вудхауса, который иронично прокомментировал ситуацию… “Кажется… меня уже в седьмой раз знакомят с Черчиллем, и, судя по всему, наша встреча опять стала для него полной неожиданностью”».

Спустя чуть больше десятилетия — уже в отчаянном грохоте страшной войны — Черчилль отлично знал, кто такой П. Г. Вудхаус: это тот англичанин, который ведет идиотские радиопередачи из самого сердца нацистской Германии.

После вторжения Германии во Францию в 1940 году Вудхаус и его жена, проживавшие в Ле-Туке, были интернированы нацистами и год удерживались в плену. Оказавшись на свободе, писатель согласился провести серию легких и — как ему казалось — совсем неполитических радиопередач из Берлина, рассказать о времени, проведенном в плену. Он, видимо, решил, что сухой тон изложения перевесит отвращение слушателей. Как же он ошибался! Проступок писателя был встречен в Британии полным неприятием сограждан, а власти сочли его непростительным.

Несколько лет спустя, в конце 1944 года, союзнические войска освободили Францию, и Вудхаус с женой вернулись туда, но флер подозрений и обвинений в предательстве висел над ними тяжелым облаком. Французские власти арестовали их, вызвав спазм дипломатического раздражения у Черчилля, которого спросили, как с ними поступить.

Он ответил решительно: «Мы бы предпочли больше никогда не слышать о [Вудхаусе]… От его имени здесь несет вонью, но не в тюрьму же его сажать. А раз другого выхода нет, его следует отправить сюда, и если тут против него не будет выдвинуто обвинение, то он сможет жить где-нибудь в уединении… ну, или отправиться в ад… как только проход туда освободится».

Вудхауса выпустили на свободу — насколько нам известно, писатель не жил в уединении и не отправился ад. Они с женой эмигрировали в США, где их приняли с распростертыми объятиями. Многочисленные любители его творчества со временем простили писателя.

А вот отношение Черчилля к Вудхаусу в последующие годы стало еще более неприязненным. «Это один из очень немногих действительно неприятных типов, с которыми я сталкивался в жизни», — писал он. Эту антипатию к писателю разделяли многие британские чиновники высокого ранга, которые блокировали все попытки реабилитировать его.

Любопытно, что и Черчилль (отчасти), и Вудхаус (безусловно) были мастерами юмористической прозы. От Черчилля, кажется, можно было ожидать большего сочувствия к человеку с тем же даром, что и у него. Но те радиопередачи, по мнению Черчилля, были не просто досадным промахом: он видел тут явный симптом моральной слабости — а этого он не прощал никому.

[64]

Котелок, мешковатые штаны, тросточка — когда-то этот силуэт был самым узнаваемым в мире. В эпоху немого кино, когда языковых барьеров не существовало, а на экране были понятные всем живые эмоции, талантливый актер мог завоевать сердца любого народа. В 1920-е годы к кинематографическому образу Бродяги, созданному Чаплиным, относились с огромным теплом и симпатией даже в СССР.

Черчилль — великий любитель синематографа — был большим поклонником Чаплина. В 1925 году они вместе с Клементиной присутствовали на гала-премьере фильма «Золотая лихорадка» [65] в Лондоне. А четыре года спустя, когда эпоха звукового кино уже стояла на пороге, он в личной беседе восторгался мастерством, с которым Чаплин использует свое «блестящее оружие» — «остроумие и сопереживание». Чаплин — без мешковатого костюма своего экранного персонажа — был изыскан, красив, придерживался социалистических взглядов и, не прикладывая к этому никаких усилий, доминировал в любом обществе. Их пути с Черчиллем на протяжении многих лет пересекались неоднократно, хоть они и не всегда оказывались на одной волне.