С точки зрения ряда американских политиков и комментаторов, этот пожилой империалист призывал США стать партнером Великобритании по империи. Такая идея казалась многим отвратительной — хоть Черчилль и был прав, предсказывая, что силы США будут постоянно базироваться в Великобритании и по всему миру на различных островах и территориях, контролируемых Британией.

Ради спокойствия президент Трумэн запретил Дину Ачесону присутствовать на специальном приеме после выступления Черчилля в Фултоне, устроенном в его честь в Нью-Йорке. Но в Вашингтоне Ачесон и Черчилль нашли нейтральную неполитическую территорию, чтобы вместе отобедать и насладиться обществом друг друга. Впоследствии Ачесон вспоминал ту встречу в своих мемуарах «Присутствуя при создании» [130] :

Далее в мемуарах следует извинительный постскриптум: «В 1950 году Черчилли развлекали нас за обедом, и жене показали оригиналы картин, которые она тогда так раскритиковала».

К явной симпатии примешивается ощущение некоторого восторга и даже недоумения по поводу Черчилля — военного лидера:

«Тут мы имеем дело с лидерством, поднятым на высшую ступень; лидерством, способным единолично породить в свободном народе то, чего не достичь никакими приказами. Для этого недостаточно ни смелости, ни правильных решений, ни верных слов. Искусство, великое искусство преображает все это в нечто иное и превосходное. То, что Черчилль сделал, было великолепно; то, как он это сделал, было не менее великолепно. Ни действия, ни стиль по отдельности не могли бы привести к столь великолепному результату. Необходимо было и то, и другое.

Не только содержание его речей было мудрым и правильным; они еще и готовились с той бесконечной трудоспособностью и стараниями, которые считают гениальными. Таким же был и его внешний вид; его позы и жесты, использование разных приемов и уловок, помогавших ему добиться нужного результата: все, от флирта и уговоров до мощной пропаганды, блефа и запугивания, тщательно корректировалось с учетом конкретных потребностей. Назвать это актерской игрой было бы неверно. Актерство — режим бесконечно варьируемый и приспособляемый. Мы же говорим о трансформации, росте и постоянном изменении личности».

[131]

«В Сандхерсте наибольшим удовольствием для меня были лошади, — писал Черчилль о своих юношеских годах. — Мы устраивали забеги “точка-точка” и даже “стипль-чез” (бег с препятствиями) в парке одного из дружелюбных к нам местных аристократов и весело носились по окрестностям верхом». Кроме того, Черчилль неплохо играл в поло, и можно было видеть его на лошади в бою в Судане.

Любовь ко всему связанному с конным спортом никогда его не покидала. Пребывание в политической оппозиции — дело традиционно унылое. Среди руин послевоенной Британии лошади были для Черчилля жизненно важной формой бегства от безрадостной действительности. Они наполняли яркими красками его жизнь — как и жизнь многих других британцев.

«Конь вырвался вперед на старте, — вспоминал Кристофер (позже лорд) Сомс. — Когда он победил, толпа приветствовала его ликованием. Все бросились вперед, чтобы увидеть его финиш, и устроили ему потрясающий прием». Речь о крупном сером скакуне по кличке Колонист II, которого Уинстон Черчилль приобрел по настоянию Сомса. Этот красавец-конь и его участие в скачках произвели на бывшего премьер-министра поистине омолаживающий эффект. Это был не единственный аспект, в котором Кристофер Сомс, зять Уинстона Черчилля, повлиял на своего знаменитого тестя.

Когда у Сомса завязался роман с младшей дочерью Черчилля Мэри, он был 27-летним офицером Колдстримской гвардии. Внешне он походил на комика Терри Томаса в молодости: те же зачесанные назад волосы, та же широкая улыбка. Он служил помощником военного атташе в Париже — образец европейской утонченности, — когда пост посла занимал старый друг Черчилля Дафф Купер (он жил там со своей женой леди Дианой). Это обстоятельство значительно облегчило Черчиллю задачу принятия очередного предполагаемого зятя (его вторая дочь Сара в 1945 году уже успела развестись с комиком Виком Оливером).