«Очень плохие дети» тут же бросились доказывать ей, насколько они плохие.

Малыш закряхтел сильнее, водя кулачками в пространстве и пытаясь вытащить пухлые ручонки из пелёнок.

— Бьёрн, Мэлвин, хватит, а то она уронит вашего брата! — попросила я отчаянно, и пустота сердито засопела, но послушалась. Я же обратилась к повитухе самым убедительным тоном, на какой только была способна. — А давайте вы мне сейчас отдадите моего племянника, и мы поговорим?

Старуха осклабилась.

— Я дура по-твоему, что ли? Этот пищащий комок — моя единственная гарантия того, что когда твой брат вернётся, не прикажет спустить с меня шкуру. Так что давай-ка, проваливай! Я запру дверь и посижу тут, пока Завесу не снимут с дома.

Она явно что-то знает, поняла я. Куда отправился мой брат, какие ответы он найдёт, и почему после этого и ей тоже не поздоровится. Вот и готовится заранее…

Малыш скорчил недовольную рожицу и издал первый пробный писк, намекающий, что ему не нравится всё, что происходит, и если ему не дадут вкусную маму, то мало никому не покажется.

Я дёрнулась вперёд.

Старуха нахмурилась и придвинула нож ближе к крохотному тельцу.

У меня внутри вскипела такая волна гнева, что этого я уже стерпеть не могла. За минувшие часы и правда будто что-то перевернулось во мне. Я впервые так полно и явно ощутила, что я больше не маленькая девочка по имени Ив, которая боится всего на свете. Я — друид Таарна, которому подчиняется даже сила земли.

Очень ярко вспомнилось, как мой кот колдовал, поднимая ножи в воздух. Когда чуть не пришил того рыжего придурка Торна и его дружка, что вздумали заявиться ко мне в хижину и приставать.

Это он показал мне, что для того, чтобы колдовать, не обязательны эликсиры.

Сила уже живёт во мне.

От моего гнева уплотняется, кажется, даже воздух вокруг.

— Эй, ты! Друидка! Не смотри так на меня своими глазищами! Или ты знаешь, что будет! Поди-ка прочь, не то…

Я её уже не слушаю.

Всем своим существом тянусь через разделяющее нас пространство. Ощупываю форму предмета, пытаюсь представить его твёрдость, прохладу и вес. Чувствую металл, проникаю в суть, осознаю, из-под корней каких именно гор извлекли породу, что под мудрыми и умелыми руками кузнецов Таарна обрела свой окончательный вид.

А теперь… иди ко мне!

Нож вырывается из пальцев старухи и под её возмущённый вопль несётся в мою сторону.

Правда, я все-таки не совсем опытная ещё волшебница, а тем более заклинательница ножей. Едва успеваю уклониться, потому что нож послушно понёсся прямо ко мне. А точнее, в меня.

Но я успеваю в последний момент отпрыгнуть, и с бешено колотящимся сердцем увидеть, как врезается в стену позади меня, мелко колеблясь.

Решаю, что в следующий раз так колдовать буду только после парочки уроков от своего кота. Не то хорош был бы ему подарочек по возвращении! Моё проткнутое посерединочке бездыханное тельце.

— Ах ты гадина! — взвыла старуха…

И у меня сердце уходит в пятки, когда понимаю, что это чудовище в человеческом обличье подносит моего младшего племянника к раскрытому окну.

— Стой, нет! — кричу я.

Но тут происходит что-то очень странное.

Младенец затихает на минуту.

А потом… очертания его тельца как-то незаметно плывут и меняются.

И он обращается в серебристого котёнка с мелкими тёмными пятнышками.

Который впивается остренькими маленькими зубками прямо в руку держащей его старухи.

Взвыв, она выпускает малыша из рук… но того уже подхватывают невидимые ручонки старших братьев. И тащат ко мне.

Повитуха смотрит растерянно, прижимая прокушенную руку к груди.

— Да вы… да я вас…

— Что здесь за шум?

Я оборачиваюсь и вижу на пороге Мэй. Она в чистой белой рубахе и домашней тёмно-зелёной юбке. У неё длинный мокрые тёмные волосы, которые она промокает полотенцем. Я догадываюсь теперь, как старуха всё провернула — якобы «отпустила» молодую мать помыться и предложила посидеть с младенцем. А какая мамочка откажется хотя бы на пять минут побаловать себя горячей водой, пока с ребёнком сидит надёжный человек?

Завидев маму, котёнок тут же превращается обратно в малыша. Возмущённый писк превращается в недовольный вопль.

Бьёрн и Мэлвин суют брата матери в руки и наперебой принимаются тарахтеть и рассказывать, что случилось.

По мере того, как они рассказывают, зелёные глаза Мэй темнеют. А на лице старухи появляется затравленное выражение, как у крысы, которую загнали в угол.

— Та-ак… Ива! А подержи-ка Терри.

Я послушно принимаю на руки сладко пахнущего молоком младенца. Он тут же цепляется ручонками мне за платье и принимается вертеть зажмуренным личиком в поисках того, что я не могу ему дать. На секунду залипаю на это зрелище, в сердце бьёт тёплая волна чего-то странного, чему у меня пока нет времени искать объяснения.