Перед тем, как зайти в квартиру, — обходил этажи, изучал, присматривался, засовывал спичку между дверью и косяком, возвращался через день-два, и если спичка на месте — можно заходить. Работал по первым, вторым, третьим этажам, до полудня, когда соседи на работе, а на улицах никого. Маленький рост, щуплость и проворство помогали ему забираться на балконы с козырька парадного, дерева или пожарной лестницы. Окна щелкал как орешки. Если закрыто — расшевелить ножом, потянуть на себя и приподнять, если оставлена щель для проветривания - зацепить ручку капроновой петлей, потянуть на себя и надавить.

Как-то зашел в офис, вытянул из лежащей на стуле сумочки портмоне, ключи и паспорт. Отправился по адресу прописки. Квартира, скорей всего, сдавалась в аренду. Судя по разбросанным вещам, фотографии на стене, горе немытой посуды и пачке презервативов на столике, тут жила молодая парочка. Обшарил всё, ничего не нашел и, уже собираясь уходить, увидел уголок конверта, засунутого под телевизор. В конверте лежали десять тысяч долларов.

Еще перед первой ходкой, говорит Саня, он знал, что сядет. У многих сидельцев, я заметил, было это предчувствие. Саня был настолько уверен в этом, что искал, через друзей и знакомых, откинувшихся зеков и выспрашивал у них подробности тюремной жизни.

Вышли в прогулочный дворик.

– Дай курева, братан.

– Нет - говорит - ничего.

Отворачивается.

– Эй, Саня, все нормально? Че неприветливый такой?

– Малява, - говорит, - пришла.

– Че за малява?

– На тебя — говорит - малява. От братвы. Смотрящий говорил тебе?

– Ничего не говорил.

– Не вздумай сказать, что я тебе информацию слил!

– Так а че там? Че за малява?

– На тебя, - повторяет Саня, прикрывая рот ладонью, когда дым, вместе со словами, выпускает.
– Пишут — ссученный ты.

– Хуйня это, Саня!

– Пишут — с мусарами ты в конкретных терках. Пацанов своих сдал.

– Блять… А блатные уже знают?

– Хер его знает. Думаю — нет еще. Юра пока, по ходу, ниче им не говорил.

В камере не решаюсь подойти к смотрящему, но понимаю - тянуть нельзя. Пока блатные не в курсе — нужно порешать. Вон он, Юра, курит у решки, подвинув к Сане большую, лобастую, напоминающую цветочный горшок голову.

О чем они говорят?

Обо мне, обо мне...

Следак предупреждал, было дело, но — кто ж знал! Братки из Кировограда вон какие шустрые! Они тут все такие, когда чего-то важного касается. А тут — касается! Мусорских они не любят. Ссученых зубами рвать готовы. И что тут мусорского ждет, если не станешь наседкой, стукачом, и начальство тюремное не прикроет, - и думать не хочется!

И че делать? Пойти к куму (*начальник СИЗО), упасть в ноги, просить, чтобы перевели в другую хату? Так еще хуже. Тех, кто из хаты ломится, - вся тюрьма знает. И потом, куда-бы не попал, - защимят, найдут как из тебя дерьмо вытрясти. А в одиночку — нет, не хочу в одиночку! Сколько мне тут чалиться — только после суда ясно станет, и, думаю, малым сроком не отделаюсь, а в одиночке — крыша слетает! Там только смертники и совсем уж неадекватные.

Или — все-таки сотрудничество? Подкатывать к новоприбывшим пассажирам, выуживать информацию, прикидываться нормальным пацаном, кочевать из хаты в хату? Быть, одни словом, в системе...

На следующий день после разговора с Саней, - там же, в прогулочном дворике, бетонном мешке с исполосовавшими небо решетками и колючей проволокой по периметру квадратного горла, с ментом на вышке, при автомате и сторожевой псине, что косится вниз, на уныло гуляющих арестантов, - я поговорил с Юрой.

Смотрящий не посвятил меня в подробности малявы, но косяк, сказал он, серьезный. Он дает мне время — на свой страх и риск - до завтра. Я должен решить, что буду говорить братве. А утром, сказал Юра, он передаст маляву блатным, и уже они будут по мне рамсы разводить.

Я хотел пожать ему руку, но он нетерпеливо вскинул ладонь, - ему не нужны слова благодарности, ведь если я тот, о ком говорит малява… Ему от меня ничего не нужно. Он оттянет время сходняка, и это единственное, что он может для меня сделать.

Юра пожевал обслюнявленную папиросу: если все, что там написано, правда, значит, ты не просто спутался с мусарами, - ты пытался наебать братву. Воров! А они, братан, этого не прощают.

Ночью я долго не мог уснуть. Ворочался, думал. А под утро, когда хата затихла, подошел к стене, нащупал кабуру, отковырял хлебный мякиш и достал заточку.

Сколько еще осталось? Меньше ночи. Меньше ночи осталось.

Мы говорили: нужно бороться, необходимо бунтовать. Но они приходили к нам только оказавшись на грани. Они боялись. А ведь те, кому пришлось есть собственных детей, - тоже боялись. И те, чьих женщин насиловал враг, - тоже боялись. Вначале. Потом-то им было не до этого.

Рабский дух живет в каждом, равно, как и дух свободного человека, и только мне выбирать, кто я. Выбор — вот он. Когда-нибудь они поймут это.