Как-то они поехали на птичий рынок.

Они долго ходили между рядами, останавливаясь возле клеток с попугайчиками и аквариумов с пестрыми рыбками, глазея на спокойную, но устрашающе большую и клыкастую суку кавказской овчарки, воле которой, в обложенной тряпками корзине, барахтались шесть дымчатых щенков, похожих на медвежат. Конец поводка - в руке небритого мужичка с резными усиками, в потертой кожанке и барсучьей шапке-ушанке. Сука часто дышала, высунув язык розово-склизлой лентой, с него капала слюна. Полковник непроизвольно сжал маленькую ладошку Лейлы.

Он предложил купить волнистого попугайчика или хомячка, и Лейла захлопала и подпрыгнула на носочках, и они купили не одного - двух хомячков.

Обшитую с трех сторон деревом клетку поставили на кухне. Когда потеплело, Нино выносила клетку на балкон. Неприятного запаха, как ни странно, почти не было. Хомячки были маленькими, величиной с куриное яйцо, рыжая самочка и серый самец. Они так и не привыкли к человеческим рукам - несколько раз цапнули подполковника, когда он пытался посадить их на ладонь. Лейла боялась прикасаться к ним — чувствуя угрозу, хомячки становились на задние лапки и сопели. Через какое-то время самочка родила двух маленьких, розовых, похожих на личинки малышей. Первой их увидела Нино. Малыши лежали в уголке, среди разлохмаченных салфеток. Вернувшись из школы, Лейла сразу приникала к клетке. Через несколько дней малыши умерли. Почему — никто так и не понял. У хомячков было вдоволь еды и питья. В кухне, где стояла клетка, было тепло. Лейла не увидела мертвых малышей, - обнаружив трупики утром, Нино выбросила их в унитаз. Лейла плакала, и спрашивала у матери: уверена ли она, что малыши были мертвы, может быть, они просто спали?

Сослуживцы подполковника, подполковник Куценко и майор Снитько, зарабатывали кто как мог: первый — грачевал по ночному Киеву на своей «волжанке», развозил заезжих иностранцев по отелям, клубам, казино и борделям, второй — торговал в коммерческом ларьке, через дорогу от воинской части. А он, подполковник, где он мог заработать, как подкалымить? У него не было машины, чтобы таксовать, а к торгашеству он относился с отвращением. Он называл это «офицерской честью». Но дело тут было скорей в застенчивости — от одной мысли, что знакомые могут увидеть его в ларьке, продающим «марсы» и «сникерсы», подполковника передергивало. И он был вынужден жить, как и все они, офицеры 90-х, от зарплаты до зарплаты, - и если бы еще зарплаты выплачивались вовремя!

Армия разваливалась и разворовывалась. Все это знали. Все это видели. Но кто мог подать голос, возмутиться, сделать хоть что-то вопреки, когда все они жили в безденежьи, страхе сокращений и безработицы?

«Братья» приносили с собой дух свободы и лихости, дух богатства и вседозволенности, на них была импортная одежда, золотые цепочки, кроссовки из фирменных магазинов, от них крепко пахло дорогими духами. Каждое их появление напоминало о другой, закрытой для него жизни, - жизни, кипящей за пределами казармы, - жизни торговых точек, автосалонов, «Березок», ночных клубов и фешенебельных кабаков. Они — гости на его земле, в его городе, - но это он чувствовал себя гостем! Это они были хозяевами жизни, а он — выкручивался и унижался, думая, как прокормить семью и не выйти при этом за рамки дозволенного.

Я пнул ногой неподвижное тело, и оно дернулось, оставшись лежать в том же положении, упершись раздробленной головою в пол.

Положил молоток на столик. Вымыл руки. Снял заляпанную кровью тенниску и прошелся влажной ладонью по джинсам. Остались мокрые пятна, которые скоро подсохнут. Тенниску — скомкал и бросил в ванну. Заглянул в шкаф и нашел какую-то бежевую футболку. Вышел из квартиры, не закрывая дверь на ключ.

«Братья» еще несколько раз приглашали их в ресторан, но подполковник всегда находил причины для отказа.

Чем больше не ладилось с женой, тем сильней он привязывался к падчерице. Он научился заплетать косички и разобрался, наконец, в правилах игры в резинку. Ему было интересно наблюдать, как Лейла переодевает своих кукол, зачесывает их синтетические волосы, накладывает воображаемые лакомства в игрушечную посуду.

В тот вечер он нашел записку на кухонном столе: он снова не захотел идти, это его дело, но она не может все время отказывать своим братьям, ей душно, она хочет жизни, и если он — не с ней, она будет сама по себе. Он может не волноваться. Ее завезут домой. Ну да. Конечно.

Он вспомнил вчерашнюю ссору — долго сдерживаемые слезы, рыдания в ванной, хруст опрокинутых стаканчиков с зубными щетками, сорванная шторка душевой, запертая на хлипкую защелку дверь, которую он выбил, желая одного — успокоить Нино и прекратить эту безобразную сцену.

Они припоминали былые обиды: он — ее, одинокую, приехавшую невесть откуда много лет назад и нашедшую у него приют, понимание и чувства, она — о да, она жалеет, что поддалась, позволила взять себя нелюбимому мужчине, - мужчине, который попрекает ее своим милосердием, - мужчине, который настолько слаб, что боится показаться в обществе, среди ее друзей, боится выглядеть нищим и несостоявшимся на их фоне, - мужчине, который может строить из себя мужчину, когда нужно запрещать и подавлять, но ложась в постель — оказывается слабым, никчемным импотентом!

Он смотрел на Лейлу, и не хотел верить, что она тоже когда-нибудь станет такой.

Он думал о времени, когда она превратится в женщину и он — перестанет быть ей нужен. Это пока он все еще представляет для нее интерес. Как друг. Как подобие отца. Но и это скоро закончится. Она станет женщиной. В ее организме, психике произойдет что-то, чего он до конца не понимал, да и не хотел понимать. Но он знал — скоро, очень скоро она станет другой, и тогда — кому он будет нужен? Какая женщина захочет восхищаться им, повиноваться ему?