Из окна виделась улица Артема, машины и сквер на противоположной стороне — каменный бортик, ступени, деревья, качающие ветвями, когда накатывал ветер.

В «Кафке» звучал джаз. Стену украшал портрет Чарли Паркера. Склонившись и закрыв глаза, сверкающе-лиловый музыкант давил на клапаны своего инструмента, который словно вытекал из его рта, был его частью, его продолжением.

Мы поднимались в Дорогожицкий парк.

Толстая тетенька продавала сладкую ваты возле метро. Азиаты мастерили шаурму и всучивали мнущимся у киоска покупателям. Бронзовый клоун, стоящий неподвижной раскорякой, оживлялся и начинал жонглировать, как только в шляпе у его ног звякала монета. Звонкоголдящий выводок, сопровождаемый бдительными мамочками и парой рассеянных — пиво, ветровки, мятые джинсы — папаш, выкатывался из метрополитена, змеился дорожками, маячил воздушными шарами, крошился смехом.

– Я боюсь ходить в чащу, - сказала Аленушка. Когда-то ей рассказали про сумасшедших, которые убегают из больницы и прячутся здесь.
– Мрачное место!

– Ты можешь не боятся. Это все басни, - сказал я.

Она была молчалива и темперамент ее равнялся нулю. Это не очень-то сочеталось с богатыми белыми кудрями и густо-голубыми глазами, высокой грудью и соблазнительными бедрами. В теле красавицы жила душа мышонка.

Она хотела защиты и сильного плеча, и я, конечно, мог дать ей это, но взамен хотелось хоть чуточку безрассудства, хоть чуточку распущенности.

– Ты серьезно боишься всех этих историй?

– Но ведь это — правда! Знаешь сколько в этом парке маньяков!

– Сколько?

– Полно! Об этом постоянно говорят в новостях!

– В любом парке полно маньяков. И больше всего не здесь, а на Голосеево. Тут может и шляются сумасшедшие, но они безобидны. А если и опасны — только для самих себя.

– И все-равно жуть! Тут не раз находили повешенных!

– Может быть. Но ведь повешенный уже мертв и чего его бояться?

Мы сели на лавочку и я обнял Аленушку.

Мы встречались несколько месяцев, но она всячески отклоняла мои предложения уединиться где-нибудь, например — у меня дома. В конце концов наши диалоги на эту тему, предсказуемые и закольцованные ее извечным «нет», стали действовать на нервы и ей и мне.

Аленушка морщилась и упрекала меня, что я давлю, наседаю, а я… Я недоумевал: как можно быть вместе, прижиматься друг к другу и — останавливаться на полпути?

Полдень. Суббота. Возле метро «Лесная» собираются любители БК. Организатор и вдохновитель Немец. Как зовут не в курсе. Все его так и называют — Немец.

Учится на четвертом курсе факультета журналистики и большой поклонник Чака Паланика. Первое правило: никогда не упоминать... Второе правило: никогда не упоминать...

Новички находят «клуб» через группу «Вконтакте». Участвовать может любой, главное, чтоб не хлюпик и не начал ныть. Новичок должен принять бой. «Просто посмотреть» - не катит.

Немец пригласил знакомую журналистку. То-ли однокурсница, то-ли он ее жарит, то-ли и то и другое вместе. Пришла с оператором в потертом джинсовом костюме. Оператор все время дергался, опасаясь, видимо, что его заставят выйти на середину поляны.

Немец, длинноволосый блондин с неизменным фонарем под глазом, солидно вещал о внутренних раскладах клуба. Журналистка попросила снять поединок на камеру и Немец поинтересовался у парней, не против ли они. Только морду не снимай, сказал долговязый Ворон, обматывая кулаки боксерскими бинтами. Его противником был пухляш Матвей (Матвийчук). Они долго кружили, как в танце, в центре поляны, а потом Матвей кинулся на Ворона, толкнул головой в живот и, обхватив толстыми руками, повалил на землю. От дерущихся поднималась пыль и брызгала земля. Столпившиеся вокруг выкрикивали подсказки.

Ворон скинул с себя Матвея, вскочил, ударил ногой по ребрам и затем, когда Матвей перевернулся на спину, - еще раз, но уже в грудь. Шлепнулся на Матвея, норовя прижать к земле и усесться сверху.

Эти ребята каждую субботу здесь, рассказывал Немец взбудораженной журналистке, на фоне пыльного побоища, мелькающих кулаков Ворона и Матвея, у которого, похоже, открылось второе дыхание, так отчаянно он сопротивлялся, находясь, казалось бы, в безвыходном положении.

Кулаки Ворона несколько раз достигли цели. Матвей по-звериному заурчал и принялся вертеться с удвоенной силой. Толстяк оказался на удивление вынослив. Ему удалось скинуть противника, чья кудряво-смоляная шевелюра взмокла от пота, - и теперь Ворон уткнулся локтями в землю, а Матвей, еще секунду назад безнадежно распластанный, с воплем кидается на него. Набрасывает на шею, словно две палки докторской колбасы, руки, скрепляет пальцы в замок и валится на спину, увлекая за собой противника. Эгг… - рвется из сцепленных зубов Ворона.

Ну вот и конец поединка, резюмирует Немец, переводя взгляд с дерущихся на журналистку. Ворон хлопает руку Матвея, но тот не реагирует. Ебаный хуй, вырывается у Немца. Ну-ка пацаны, в темпе, в темпе!

Двое парней пытаются разомкнуть руки, третий — оттащить Матвея. Красный и потный, он скалится и урчит. Он щас его задушит к ебеням, орет Немец.

Двое держат Матвея, пока третий трясет за плечи Ворона. Да не так, блин, орет Немец. Забыв о журналистке, бросается на поляну и хлещет Ворона ладонями по щекам. Тот слабо двигает головой и приоткрывает глаза. Немец с двумя парнями отволакивают его на пригорок, подальше от центра поляны. Дайте ему блядь воды! Вода есть у кого-то? Бля, пацаны, вы че, воды не взяли? Ебануться можно… Ищите, ищите воду!