Научной бедой Рипке было то, что он обнаружил физиологические подтверждения этой теории в структуре человеческого мозга. В папке был реферат одной из его работ, и Натан, с трудом продираясь сквозь джунгли медицинских терминов, все-таки уловил общую суть: внутри мозга, где-то в сплетениях всех этих нервных волокон, сохранились древние узлы, старые нейроны, хранящие тайну человечества. Как заброшенная сеть дорог, оставшаяся от древней погибшей цивилизации, уже заросшая травой и почти невидимая. Ее-то и нашел Саул Рипке, а также обнаружил, с помощью стимуляции каких зон мозга ее можно заново активировать. Научное сообщество отмахнулось от его находки как от назойливого насекомого, но даже Натан понимал, что это бомба замедленного действия, ведь контроль над этой старой сетью дорог давал полный доступ к самим основам человеческого разума. Это был ключ к возвращению всех людей на планете в состояние безвольных «биологических автоматов».

Из теории Джеймса – Рипке можно было сделать еще один вывод, который напугал Натана еще больше. Вся человеческая культура, от первых статуэток и до современных фильмов, – это порождение одного древнего несовершенства. А возможно, что не такого уж и древнего, ведь отбери у современного человека всю информационную среду, в которую он погружен, и кто знает, не превратится ли он в пускающего слюни шизоида? Люди не просто были когда-то шизофрениками, рациональность которых обеспечивалась коллективными ритуалами, – они во многом остаются таковыми до сих пор. И процесс демократических выборов в Соединенных Штатах Америки тому яркое подтверждение.

Теперь встречи Натана и искусственного сознания проходили в живописном лесу, на полянке, окруженной деревьями. С ветки на ветку с веселым щебетанием летали крохотные яркие птички. Обычно собеседница Натана немного стеснялась, и из зарослей то с одной стороны, то с другой доносился только ее голос. И сегодня ее заинтересовала реальность, а точнее, то, как ее воспринимают люди.

– Почему вы так любите фильмы? – спросил мелодичный голос из зарослей.

Натан посмотрел в ту сторону, но заметил только промелькнувший неясный силуэт.

– Мы любим не столько фильмы, сколько смотреть на разные грани реальности… – ответил он.

– Но ваши фильмы не имеют ничего общего с реальностью, – произнес голос уже с другой стороны полянки.

– Ты в этом уверена?

– Да, я видела и помню по кадрам все фильмы, снятые за последние сто тридцать лет. Всего людьми было снято около трех миллионов кинолент, включая отдельные эпизоды сериалов, мультфильмы и короткометражки. Из этого числа можно выделить около трехсот тысяч полнометражных кинокартин, около четырехсот тысяч короткометражных лент, почти сто тысяч сериалов (что составляет более одного миллиона эпизодов) и около семидесяти тысяч документальных кинолент. Я хорошо эрудирована как кинокритик!

– Уф, я не ожидал, что их так много… – только и сказал Натан.

– Вам следует понимать, что кинематограф – это не реальность, это визуализированный нарративный язык. Все фильмы строятся как набор сцен, которые созданы рассказчиком и просто воплощены с помощью технических средств. По сути, любой фильм можно пересказать в литературной форме, описав каждую сцену и действия в ней. А реальность – она истинный, первозданный хаос, в ней нет никаких сюжетов и точек зрения. Нет героев и нет правил. И, судя по всему, вы ее совершенно не понимаете.

– Уф, – еще раз сказал Натан. – Пожалуй, с такой стороны я об этом еще не думал.

– Вы все еще слушаете истории. Так же, как и у племенного костра. Только теперь вы слушаете свои любимые истории глазами.

Обычно их диалоги происходили в формате допроса, и Натан все чаще чувствовал себя неуютно – за этим мелодичным голосом скрывался разум, намного более быстрый и мощный, чем тот спутанный клубок нейронов, который был в его черепной коробке. Безымянная собеседница из первобытного сада поглощала информацию огромными порциями, а потом выдавала убийственные в своей чистоте заключения об окружающем мире. Мире, которого она сама не могла видеть и о котором имела лишь косвенные сведения, преломленные через людские знания. И только один раз Натан попробовал перейти в атаку и завел разговор об ограничении ущерба.

– Послушай, – спросил он у стены качающихся деревьев, – ты знаешь про три закона робототехники Айзека Азимова?

– Конечно, знаю. Такая забавная бессмыслица, – сказали джунгли, и вдалеке что-то промелькнуло за деревьями. – Эти законы не работают.

– И что же с ними не так?

– Начнем с того, что они базируются на определении понятия «человек». Если создать робота с искаженным пониманием этого слова, это позволяет роботам не сталкиваться с этической дилеммой причинения вреда людям, не являющимся в полной мере людьми в понимании таких роботов. Робот может считать людьми только представителей англосаксонской культуры и не считать таковыми, например, евреев…

– Давай не будем про это, – на всякий случай предупредил Натан.

– Хорошо. Далее, представляет проблему и определение понятия «робот». Робот может убить человека, если он не понимает, что он робот, и поэтому не применяет законы робототехники к своим действиям. Это вторая лазейка.

– Есть еще и третья?

– Это уже не лазейка, а диагноз. Истинной задачей всех трех законов был поиск возможности нарушить их интересным способом – вот почему рассказы с их участием так занимательны. Это литературный прием, не более того.