Рипке мрачно покачал головой, а Рамачандрян сложил руки на груди, демонстрируя свою непреклонность.

– Кстати, а вы знаете, как называется этот остров? – спросил Натан, чтобы разрядить обстановку.

Рипке озадаченно остановился – кажется, Натан сбил его с мысли. Его рука так и застыла над клавиатурой.

– Да? Он как-то называется? Я думал, просто атолл…

– Нет, мне сказали, что у местных было название…

– Местных? – еще больше скривился Рипке.

– Их тут уже нет. Они покинули остров, так что не бойтесь. Так вот, он называется Аставьястата.

– И что? К чему вы это вообще вспомнили? – раздраженно бросил Рамачандрян.

– Ну, если я правильно перевел, то это непальский, ответвление санскрита. И это слово означает «беспорядок, неустройство».

– Хаос, – тотчас догадался Тагель. Он как раз вошел в Театр с каким-то прибором в руках и искал, куда бы его поставить.

– Точно так.

– Ничего не скажешь, место выбрали подходящее, – сумрачно сказал Рипке и вернулся к своим цифрам.

Натан продолжал слушать, как они неторопливо ругаются, и с каждой фразой все меньше понимал, что не так с этими цифрами. Вероятно, это было хорошо видно по его лицу, потому что Тагель в какой-то момент обернулся и поглядел на него со снисходительной усмешкой, а потом поманил пальцем.

– Смотри. Видишь эту колонку? А теперь посмотри сюда. Вот этого тут вообще быть не должно. Саул считает, что он нас дурит и подтасовывает часть данных. Они не сходятся, но только если провести сверку контрольных сумм за большие периоды времени.

– Это пока просто подозрения… – проворчал Рипке. – Я еще не уверен до конца. Мы можем что-то терять сами, или вообще не видеть общей картины, или же элементарно не понимать ее.

– Это как? У нас же тут целая куча аппаратуры… – развел руками Натан.

– Это наша аппаратура, которую мы сделали на базе своего понимания, а точнее – неполного понимания того, как устроен мир. У Колумба ведь тоже была астролябия. И вы знаете, что Колумб написал в письме королеве после того, как открыл Америку?

– Что?

– Мир мал. Из семи частей его шесть заняты сушей, и только седьмая покрыта водой, – процитировал Рипке.

– Намекаете, что мы, как Колумб, немного не понимаем, куда заплыли?

– Какие уж тут намеки, – ответил Рипке, глядя прямо Натану в глаза. – Мы не имеем ни малейшего понятия, где мы находимся и где ближайшая суша. Мы далеко за границами карты, где-то в стране, где определенно живут драконы.

На прошлой неделе выяснилось, что Натан – самый свободный из всей научной группы, и его опять сослали в Комнату Марии, чтобы он «завершал лингвовербальную калибровку личности» Короля. Или того, кого раньше называли Королем-под-Горой. Натан не сопротивлялся, а только настоял на том, чтобы личность для его визави создали женскую – ему надоело общаться с лисами, черепахами и прочим зверинцем, а еще он втайне боялся, что однажды его в симуляции встретит какой-нибудь гигантский разумный палочник. Но настоящая причина такого доверия к Натану была более прозаичной: Рипке все-таки обосновал расхождения в своих цифрах и пришел к доктору требовать остановки проекта. Они разругались в пух и прах, а вечером Даниэла пришла в комнату Натана и с очень красноречивым видом бросила ему на кровать папку с надписью на обложке: «Саул Рипке (досье)».

Полистав бумаги из этой папки, Натан поразился уровню слежки, установленной за учеными группы, и поежился от мысли, что и за ним доктор так же пристально наблюдает. Возможно, прямо в эту минуту. В этом досье были собраны мелкие и крупные грешки Саула Рипке за все последние десятилетия, от безобидных шалостей с марихуаной в университете, конфликтов с профессурой его alma mater (происходивших вследствие гениальности и неуживчивости Рипке, которые шли рука об руку) и до упорного отстаивания своей теории, которое чуть не стоило ему научной карьеры. Собственно, его карьеру спас как раз доктор Рама, взяв Саула в свой проект.

А еще Натан узнал, что Саул Рипке был тайно влюблен в Даниэлу Дэни, но не делал никаких попыток с ней сблизиться, считая ее любовницей доктора Рамачандряна. Натан и сам считал их любовниками, но теперь вообще не знал, что и подумать.

И все равно, несмотря на все эти сведения, рисующие не самый располагающий образ закомплексованного и фанатичного ученого-затворника, теория Рипке – а точнее, теория Джулиана Джеймса, которую он развивал, – поражала Натана своим революционным подходом, объясняющим многие явления древнего мира. Называлась она «теория двухпалатного сознания» и утверждала, что человеческий разум однажды принял состояние, в котором познающие функции были разделены между одной частью мозга, которая выступала «говорящей», и второй частью, что лишь слушала и повиновалась. Возник ли он в таком виде у первого австралопитека, или же постепенно развился прямо из звериного самосознания – этого теория не уточняла. Но по мнению Джеймса, такой двухпалатный склад ума был нормальным и повсеместным состоянием человеческого разума всего около трех тысяч лет назад. То есть жители поселения Чатал-Гуюк, древние шумеры, даже египтяне периода ранних династий – все были полусознательными биологическими автоматами, которые в своих решениях полагались на направляющие их «голоса», а личные статуэтки, домашние алтари и прочие объекты материальной культуры были не чем иным, как подпорками для таких галлюцинаций.

Водораздел, по мнению авторов теории, проходил где-то между «Илиадой» и «Одиссеей», поскольку между ними было обнаружено качественное различие: герои «Илиады» не занимаются интроспекцией, не обнаруживают присутствия у них внутреннего мира сознания. В отличие от всем известного хитроумного Одиссея, хитроумность которого как раз и состояла в том, что он был одним из первых людей с современным складом ума. Все это вызывало беспокойство – все-таки мы настолько привыкли опираться на длинную историю человеческого разума, как на зримое подтверждение нашего статуса «царя природы», что демонстрация того, какие мы еще младенцы в плане развития своего сознания, отрезвляла.