– Хорошо, – продолжал Лок, – пусть причина в эмпатии, но эмпатия – неотъемлемое свойство разума. Почему бы сильному ИИ не демонстрировать такой же паттерн? В конце концов, уже говорилось, что мы его обучили на своих данных, он ничего не знает, кроме того, что мы в него вложили. А эти знания – об огромном и непознаваемом вещественном мире, частью которого является мир биологический. Поэтому он – наш прямой потомок и должен испытывать к нам такие же чувства, какие мы испытываем, например, к собакам.

– Ты забываешь, что упомянутые тобой животные – домашние, – возразил Рипке. Теперь они стояли друг напротив друга, и Натан ощутил себя рефери на боксерском поединке. – Это, по сути, вырванные из своей среды символы некогда существовавших объектов экосистемы. Собака – это не волк! Ее задача – лишь напоминать о волке и немного развлекать этим напоминанием. Если ИИ поступит так же с родом людским, то от нашего вида останутся только забавные (по его разумению) карлики, живущие в небольших природных резервациях на Земле, а все остальное он использует для своих нужд. Это в любом случае поставит крест на развитии нашей цивилизации. Хотя да, это действительно будет проявлением эмпатии!

– Ты все видишь в черном цвете, и в человеке ты всегда видишь только плохое! – ответил ему Лок. Он снова повернулся к Натану, но бросил Рипке: – Саул, вот дай свое определение человека, позабавь мистера Хольма.

– Человек – это аналоговая машина, потребляющая менее ста пятидесяти ватт энергии в час и работающая на тарелке каши, неплохо справляясь при этом с самым широким спектром деятельности, – мстительно ответил Рипке.

– Прекрати, мы ценим твое чувство юмора, но сейчас я спрашиваю серьезно.

– Дело не в чувстве юмора, которое, грубо говоря, является более или менее ловким умением упаковки смыслов. Дело в том, что в контексте человеческой культуры нельзя дать полное определение человека, так как он является творцом, частью и одновременно более крупным смысловым объектом, чем культура. А выйдя за рамки человеческой точки зрения, мы вернемся к условно объективным определениям типа того, что я уже дал.

– Так это же бог! Ты так и не понял этого! Человек – это бог, ясно вам, господин редукционист? – воскликнул Лок, окончательно рассердившись. Он кое-как побросал свои инструменты в ящичек и выскочил за дверь.

– Дикари всегда ищут бога и готовы любое явление природы принять за него, – сумрачно произнес Рипке и, взяв со спинки стула свой белый халат, тоже двинулся к двери, но к противоположной.

Натан остался стоять на месте, так и не поняв, кто из них победил в этом интеллектуальном поединке.

В симуляции оказалось не так страшно, как это себе представлял Натан. У него не возникло ни малейшего намека на приступ клаустрофобии, когда ему на голову нацепили сферу с проводами. Через несколько секунд он просто оказался в другом месте, почти не ощущая своего настоящего тела. Натан удивленно оглянулся и обнаружил, что стоит посреди каменистого плато с прекрасными, захватывающими видами, расстилающимися во все стороны.

– Пожалуйста, не крутите головой так активно, мистер Хольм, – произнес голос невидимого Лока. – Вы собьете настройку.

Ему пришлось включиться в испытательную работу, так как постоянная подстройка компьютерной системы требовала наличия всех ученых в Декартовском театре. Натану же нашли работу «в поле» по его скромным способностям. Но всего через несколько посещений он уже прекрасно ориентировался в этом виртуальном мире и вел продолжительные беседы с Подгорным Королем. Сегодня Король был в хорошем настроении и воплотился в виде гибкой лисицы с пушистым хвостом. Когда лиса говорила, ее морда чуть искажалась – в точности так, как это происходит в популярных мультфильмах.

– Расскажи, что ты сейчас делаешь? – спросил Натан.

– Я пишу прозу, – слегка кокетливо ответил Подгорный Король в образе лисы.

– Процитируй мне что-нибудь, пожалуйста.

– Хорошо. Вот, например: «Ураган нежно крушит высохшие ветки, беззвучно распевая громкую песню забытых времен. Солнце загадочно блестит на пустынной поверхности озера, лишая саму себя игривых лучей. Окружающий мир пронизан молчанием, где только стрекотание насекомых и бесконечно далекий громовой шорох листьев ломают его превосходство».

– Как ты оцениваешь эту прозу?

– Автор не может адекватно оценить свое творение, правда ведь?

– На что ты намекаешь?

– Ни на что. Я говорю о том, что после акта творчества созданное уже не принадлежит автору и является частью ноосферы. Такой же, как каждый цветок или шмель, пеликан или еж – частями биосферы. Как бы ты оценил ежа?

– Вернемся к твоему фрагменту. Он стилистически несогласован и местами даже нелогичен.

– Я это прекрасно знаю.

– Почему же ты пишешь такую прозу?