Розоватая жидкость выгнулась языком, отразив в себе карусель карбидных ламп, взлетела к краям бокала и бешено выплеснулась на гипюровую скатерть. Двое слуг тут же подскочили, чтобы промокнуть пятно влажными салфетками. Руди удержал бокал, криком прогнал их прочь и приказал закрыть за собой дверь и оставить их в покое.

Не донеся куска до рта, Софи украдкой следила за Руди. В последнее время он повышал голос в ее присутствии чаще, чем за весь предыдущий год. Когда в столовой стало тихо, он воскликнул: Как ты посмела произносить это имя в моем доме? Извини, ответила она, я думала, слуги не знают, о ком идет речь. Слуги знают все! отрезал Руди, они знают все и всегда! Я уже сказала: извини, повторила Софи и отвела глаза в сторону. Но как ты могла?! закричал он, вот что я хочу понять! как ты могла?! Друзья давно меня предупреждали, доносили мне разные сплетни, но я не хотел их слушать! А знаешь почему, Софи? Потому что я верил тебе, верил! Боже мой, какое предательство! Я уж не говорю о скандале! Как можно быть такой неблагодарной? Нет! здесь ничего не говори! Выйдем в сад!

Стуча зубами от садовой сырости, моргая воспаленными глазами и понимая, что отпираться бесполезно, Софи дрожащим голосом признала наконец всю правду. К ее удивлению, вместо того чтобы разбушеваться еще сильней, Руди, выслушав ее, затих. Он погрузился в свои мысли и забегал вокруг кустов, как гончая, обнаружившая свой трофей. Видя, как он мечется, Софи почувствовала к нему жалость. И хоть и проклинала себя, но не могла избавиться от чувства вины. Много раз она давала себе клятву ни при каких обстоятельствах, никогда не сожалеть о содеянном, о решении поступить так, как ей хотелось. И вот теперь все обернулось крахом: она обманула Руди, ее помолвка висит на волоске, Ханс, похоже, собирается уехать, и вдобавок ко всему и вопреки всем своим принципам она пожалела о собственной дерзости. В этот момент снова заговорил Руди. Но как? произнес он умоляющим тоном, как ты могла предпочесть его мне? Растроганная его слабостью, Софи постаралась смягчить свои слова. Дело не в предпочтениях, прошептала она, это другие чувства. Другие? воскликнул он, какие же другие? меня ты ценишь, а его любишь? меня любишь, а его желаешь? объясни мне! говори же! Ты уверен, что хочешь продолжать этот разговор? спросила она, разве не достаточно того, что я тебе уже сказала? Прошу тебя, объясни мне! воскликнул он, я хочу понять, не ты ли у нас такая мастерица разговаривать? так объясни мне! Не видя возможности продолжать не причиняя ему еще большей боли, Софи предпочла отмолчаться. Она знала, что мужская ярость нуждается в оппоненте. И если ей удастся уклониться от противостояния, Руди будет к ней снисходительней.

Через полчаса, когда они все еще были в саду, их роли стали постепенно меняться. Как только тайна раскрылась и обман выплыл наружу, Софи в каком-то смысле стало легче. Теперь, когда все обвинения иссякли, уже Руди ощутил свою беззащитность. Софи много месяцев ходила по краю обрыва и, как и следовало ожидать, в конце концов с него сорвалась. Зато теперь могла смотреть на Руди без притворства. И неожиданно заметила, что в ее откровениях неверной женщины было больше силы, чем в озлобленном возмущении ее жениха. От упреков он перешел к растерянности, от растерянности к страданию. Я так этого боялся! стонал он, топая ногами, клянусь тебе, я так этого боялся! Променять меня! На этого хлыща! Но если ты так боялся, ответила Софи в порыве какой-то удивительной для нее самой супружеской спеси, тогда почему ты не вернулся раньше? почему остался на курорте? как ты мог быть так уверен в себе? Руди замер. Он уткнулся взглядом в землю и тихо сказал: Нет. Я не был уверен в себе. Никогда и никого я прежде так не любил. Никогда не верил в себя меньше, чем с тобой. Руди! прошептала она и прикусила губу. В Бадене, продолжал он, я только и делал, что сомневался. Сомневался в себе, в тебе, во всем. Иногда по ночам я плакал, спрашивая себя, не лучше ли внезапно вернуться в Вандернбург. Но старался убедить себя, что должен верить тебе, верить в нас. Что нельзя вести себя, как какой-нибудь ревнивый муж, которого такая женщина… такая женщина, как ты, никогда бы не пожелала себе в мужья. И всякий раз я решал остаться, надеялся, что ты расценишь мое отсутствие не как беспечность, а как самое трудное из всех возможных доказательств моей любви.

Руди сформулировал эти последние фразы с такой ледяной отчетливостью, с какой врач диагностирует собственную болезнь. Софи молчала. Какое-то время оба были заняты тем, что прислушивались к своему молчанию, к синкопированной дроби фонтана. Наконец Руди сказал: И все-таки это доказательство любви не самое трудное. Я все равно тебя люблю. Так же или даже сильнее, чем вначале. Боже мой! Софи Готлиб, посмотри мне в глаза и послушай, что я тебе скажу. Я готов простить тебя, готов все забыть, понимаешь? я тоже сумасшедший, я все еще на это готов. Мы будем вместе все отрицать, мы будем отрицать это до тех пор, пока он не уедет, до тех пор, пока это не забудет весь мир. Что ты мне скажешь? Одно твое слово! ты слышишь? один-единственный знак, и все будет, как прежде! И здесь ничего не было, понимаешь? Ничего. Проси у меня все, что хочешь. Проси!

Не в состоянии вымолвить ни слова, Софи поняла, что никогда не уважала Руди больше, чем сейчас, и никогда не любила его меньше, чем сейчас.

Его веки набухали, как бельевые мешки. На потолочных балках жирела паутина. Неспособные остановиться даже во сне, его измученные глаза продолжали бегать слева направо, вчитываясь в темноту.

Ему снилось, что пол вращается вокруг своей оси, что тело его — это часовой механизм, а кроватью ему служит нечто вроде водяной мельницы. Она двигалась, не продвигаясь вперед, сминала пространство в спирали, описывала круги, орбиты внутри орбит. А в самом центре закручивалась воронка. Чья-то рука махала ему из потока, взывая о помощи. Ханс шел и не шел, земля превратилась в липкую паутину, ноги подгибались, и вдруг у него не стало одной руки.

Он проснулся, словно от падения на спину. Было холодно. Очередное блеклое утро окутало комнату. Кровать показалась ему какой-то странной. Как только он понял, что ноги его лежат на подушке, а голова на месте ног, ему стало ясно, что время пришло. Вскочив с постели одним прыжком, он накинул теплое пальто и сел писать письма.

Эльза выглянула посмотреть, кто пришел, и опрометью бросилась вниз, чтобы опередить Бертольда. Столь ранний визит Лизы ее удивил: обычно Ханс присылал свои записки не раньше завтрака. Эльза спрятала конверт за вырез платья. Погладила Лизу по плечу, угостила анисовой карамелью и закрыла за ней дверь. Лиза брела на рынок, виновато грызя карамельку: до каких же пор она будет принимать сладости, как какая-нибудь малолетка?

Софи заперлась в спальне и прочла письмо. Думать она не могла. Только чувствовала острую боль во всем теле и пустоту в венах. Она яростно прикусила губу. Попыталась отвлечься, глядя в окно. Потом позвала Эльзу и сказала, что им срочно нужен предлог. Что бы там ни было, сегодня они должны выйти из дома.

Моросил дождь. Теперь он моросил постоянно. Казалось невероятным, что всего пару месяцев назад Ханс гулял здесь под ярким солнцем. Он укрылся под какими-то балконами. И стал ждать. Вода капала с его носа, отсчитывая секунды. Он поднял запястье, чтобы ее промокнуть, но в тот же момент заметил далеко впереди своего носа спешившую в мелькании зонтов и экипажей Эльзу. Он хотел помахать ей рукой, но из осторожности передумал. Его обеспокоило, что он нигде не видит Софи. Но тут Эльза подала незаметный знак (слегка вытянула шею и привстала на цыпочки), а затем повернула обратно. Ханс совсем испугался, но Эльза как ни в чем не бывало появилась снова, шагая с высоко поднятой головой, а в нескольких метрах от нее шла Софи и смотрела на него во все глаза. Эльза обернулась, сказала что-то госпоже и осталась стоять на углу улицы Точильщиков. Пока Софи подходила, пряча лицо под зонтом, Ханс чувствовал, как у него все переворачивается в желудке. То же самое чувствовала и Софи, пока приближавшиеся сапоги, сюртук и шарф Ханса становились все больше в размерах.

Хорошо, что ты смогла прийти, сказал Ханс. На то были причины, ответила Софи, сдвигая зонт назад. Они изумленно разглядывали друг друга. Софи показалась Хансу невероятно красивой и немного уставшей, похожей на актрису с чернотой под глазами. Ханс показался ей чересчур худым и довольно симпатичным со своей истекающей водой шевелюрой. Наступила пауза, словно они встретились лишь для того, чтобы разглядывать друг друга. Тогда Софи, привыкшая обороняться, переходя к практической стороне дела, заговорила первой. Эльза, пояснила она, будет ждать на том углу пять минут. Я попросила тебя встретиться именно здесь, потому что это район мастеровитых людей, и мои знакомые сюда не суются. Ханс засмеялся, но тут же стал серьезным. Я написал в издательство, что увольняюсь, сказал он тихо. А как же европейская антология? спросила Софи. Не знаю, ответил Ханс, может, как-нибудь потом. Хорошо бы! прошептала она. Еще я хотел сказать, что поговорил с ними о тебе и отправил им некоторые твои переводы и стихи, и, не делай такого лица! они хотят с тобой познакомиться. Ханс, возмутилась Софи, кто тебе разрешил? сколько раз я тебе? ладно, спасибо, сейчас мне не до этого. Но ты хотя бы подумай, настаивал он. С этим я сама разберусь, сказала она. Ты на меня очень злишься? спросил Ханс. Нисколько, сказала Софи, я понимаю, это твоя жизнь. Теперь мне нужно сконцентрироваться на своей. Но это и твоя жизнь тоже! заметил он, переводить, писать, разве нет? Это, возразила она, всего лишь мои мечты.