Где-то у реки засвистел ветер. Ветви сосен превратились в погремушки. У шарманщика в легких тоже хрустел воздух, поднимался по стволу, разветвлялся. Сосны распарывали иглами туман. Грудь старика карабкалась по их ветвям.

Преодолевая стыд, а может быть, пытаясь оставаться с ним столько, сколько сумеет, Ханс поддался любопытству. Это как-то чувствуется? прошептал он шарманщику в ухо. Казалось, что вопрос старику понравился. Чувствуется, сказал старик, оно пахнет, оно к тебе прикасается. Но особенно, кхэ, оно слышится. Ты входишь в него постепенно, как будто с кем-то чем-то меняешься. Но все очень медленно, кхэ, очень медленно, оно узнаваемо, понимаешь? оно приближается, и ты его слышишь, как будто снаружи замирает, кхэ… какой-то мрачный аккорд, и в нем есть ноты пронзительные, и ноты печальные, они все между собой в ладу, одни взмывают, другие опадают, кхэ, взмывают, опадают, разве ты не слышишь? не слышишь? не…?

Доктор Мюллер дважды прочистил горло. Ханс испуганно обернулся, вместо приветствия Мюллер снял шляпу. Я уж думал, что вы не придете, воскликнул Ханс, скорее умоляюще, чем укоризненно. К несчастью, ответил доктор, приходится навещать слишком много больных. Ханс промолчал и отодвинулся от постели больного. Доктор Мюллер встал на колени возле тюфяка, прослушал грудную клетку старика, измерил ему температуру, вложил в рот пилюлю. У него довольно сильный жар, сообщил Мюллер, но, похоже, ему лучше. Доктор, возразил Ханс, он потеет и дрожит! как ему может быть лучше? Сударь, возразил доктор Мюллер, вставая на ноги, я в своей жизни видел многих людей, проходивших через этот кризис, и я вас уверяю, что редко встречал кого-то, кто бы так мало страдал. Вот, смотрите. Пощупайте его запястье. Пульс у него спокойный, удивительно спокойный для такого скверного дыхания: кажется, он засыпает, смотрите, а? ну да! он уснул. Что ж, это самое лучшее, что он мог бы сделать. Ему требуется покой, полный покой. А теперь расслабьтесь, сударь, я дал ему снотворное. Отдохните вы тоже.

Прошла долгая неделя, наполненная слякотными часами. Здоровье обладает одним скользким свойством: его стремительное истощение неуловимо. В то время как болезнь, наоборот, сдерживает, останавливает время, которое сама же парадоксальным образом истребляет. Немощь наваливалась, расползалась по телу больного, втирала в него новые тени. Его конечности усохли. Кости обтягивала лишь прозрачная пленка. Когда жар доходил до своего апогея, руки его тряслись вдвое лихорадочней, выбрасывая в воздух зашифрованные узоры. Тем не менее казалось, что старик угасает с какой-то кроткой естественностью. Когда его не изматывали обмороки и тошнота, он даже мог приподняться на грязном тюфяке и пристально вглядывался во что-то скрытое в сосновой роще и еще дальше, за ее пределом. Тогда Франц, покидавший свой пост у постели хозяина только для того, чтобы поискать пропитание и справить среди деревьев нужду, тоже навострял треугольные уши и сосредотачивал взгляд. Слушаешь, Франц? поощрял его шарманщик, слышишь ветер?

Ханс приходил в пещеру каждый полдень. Он приносил шарманщику обед, следил за тем, чтобы больной достаточно пил, и оставался с ним до сумерек. В зависимости от того, был ли шарманщик в силах, они разговаривали или молчали. Старик много спал и почти не жаловался. Казалось, что Хансу было гораздо страшнее, чем самому больному. Франц тоже нервничал: он напрягался, выпускал из пасти облачка пара и как-то раз даже попытался укусить Ламберга, когда тот вошел в пещеру. Однажды Ханс задремал возле старика и очнулся, дрожа перед погасшим костром. Он снова раздул огонь и в темноте отправился к себе привычной дорогой через мост, так часто хоженой за этот год. Но если раньше прогулки по невидимым лугам казались ему таинственными и навевали легкую эйфорию, свойственную человеку, который добровольно решился на риск, то теперь они были долгими, утомительными и безрассудными. Едва переступив порог своей комнаты, он укутывался во все, во что мог, падал на кровать и спал несколько часов кряду. Утром с трудом разлеплял глаза. Обтирался холодной водой, пил три чашки черного кофе кряду, писал письмо Софи и садился за перевод. Большую часть времени он сидел, уткнувшись в работу и шевеля губами над какой-то книгой, написанной на враждебном, непостижимом, тарабарском языке.

Как-то раз он вышел из дому с опозданием. Увидев, что свободных экипажей нет, и оценив стоявшую на Рыночной площади очередь, он решился идти пешком. Но вместо того чтобы выбрать привычную Речную дорогу, свернул на боковую тропинку, ведущую напрямик к сосновой роще и пещере. В путь он отправился с совершенно пустой головой. Холодные дожди размыли землю. Ветер, вялый, как прохудившийся мешок, то и дело менял направление. Вдалеке то появлялись, то исчезали исчирканные бороздами пшеничные поля. Блеклый свет сужал контуры пейзажа. Такой денек (подумал Ханс) хорош для художников, но не для пешеходов. Он решил оценить, далеко ли еще до рощи, и тут понял, что заблудился.

Сориентироваться снова ему удалось лишь тогда, когда впереди, уже очень близко, замаячило пшеничное поле. Ханс направился к нему, чтобы окончательно убедиться в том, где находится. Вереница склонившихся к земле крестьян двигалась параллельно горизонту. Подойдя поближе, Ханс обратил внимание на сутулый силуэт одного старого батрака. Остановившись, он присмотрелся к нему внимательней.

Батрак по ту сторону изгороди поднял голову и попытался угадать, какого рожна пялится в их сторону этот патлатый тип. На секунду ему показалось (но он убедил себя в ошибке), что тот смотрит именно на него. Батрак сплюнул (иным просто позавидуешь: видать, барчуку делать больше нечего) и снова нагнулся к земле. (Нужно было поторапливаться. Без дураков. Десятник помещика Руменигге примчался и брызгал слюной от ярости. Орал, что они отстают на два дня. Что время для бороздования упущено. Что некоторые борозды кривые, как змеи. И что с завтрашнего дня он урежет им плату вдвое, если они не наверстают упущенное. Пожалуй, десятник прав, но, если бы они бороздовали быстрее, получилось бы только хуже. Посеешь как попало, узел стебля окажется недостаточно глубоко. Давно, что ли, сам не сеял? Вот и получается: если будем нестись как угорелые, засеем паршиво. Не будем нестись как угорелые, нам ни шиша не заплатят. Так нынче ставится вопрос. Тех, кто не работает в хорошем темпе, больше вообще не нанимают, особенно таких стариков, как Рейхардт. Интересно, что же все-таки разглядывает этот волосатый кретин?) Он снова поднял мешок, прижал его к левому боку, погрузил руку в семена и метнул еще одну пригоршню, стараясь очертить запястьем полную дугу (и как, черт подери, можно делать это быстро, если ветер меняется каждую секунду и нет никакой возможности раскидать зерно равномерно?).

Ханс отошел от изгороди, не отрывая глаз от цепочки батраков, которые продвигались вперед, расчесывая борозды короткими и длинными мотыгами. Интересно, как будет «мотыга» на тех языках, которые он вроде бы знал? И почему в последнее время он так плохо переводит?

Ханс вернулся на тропинку и прибавил шагу, перебирая в голове лекарства, которые должен принести шарманщику. Теперь, когда старик угасал, Ханс наконец-то понял, какими призрачными были его путешествие, его любовь, его существование в этом городе, его убежденность в каких-то вещах. Теперь он знал или признавался себе в том, что заботился о друге не столько из преданности, сколько ради себя: чтобы не менять в очередной раз свою судьбу, чтобы продолжать цепляться за Вандернбург, за Софи, за те веселые вечера, которые он провел в пещере, чтобы отдалить тот день, когда ему придется уехать, как уезжал он всегда и отовсюду, из любого города, из любой страны, встречавшейся на его пути.

Недалеко от моста под бесцветными тучами пронеслась стая ворон и расселась на ветвях, ожидая того момента, когда зерно останется без присмотра. Вдруг одна из них упала вниз так отвесно, словно с ветки швырнули камень. Несколько других ворон с заполошным карканьем ринулись за ней следом. Сквозь мельтешение клювов Ханс разглядел растерзанное брюхо овцы, ее фиолетовые кишки и рой жужжащих мух.

Когда он склонился над шарманщиком, тот открыл глаза и постарался улыбнуться. Ты много ходил, сказал он, сдерживая кашель, где ты был? Как ты догадался? удивился Ханс, ты что, ясновидящий? Не говори глупостей, ответил старик, у тебя на ботинках грязь, комья грязи. Ах да! улыбнулся Ханс, я хотел срезать путь и потерял дорогу. Открою тебе один секрет, сказал шарманщик, кхэ, слушай! знаешь, что нужно делать, чтобы не теряться в Вандернбурге? Нужно всегда выбирать самый длинный путь.