Herein! клацнул зубами комиссар, открывая ящик стола и извлекая из него срочное донесение, только что доставленное ему конным постовым.

После нескольких секунд преднамеренной задержки, будто специально подстроенной для того, чтобы разжечь нетерпение комиссара, в кабинет вошли оба лейтенанта Глюка. Они шагали чинно, наслаждаясь тем, что на них смотрят. Их сопровождали два жандарма, вооруженные серьезней, чем обычно. Между лейтенантами и жандармами шел со связанными за спиной руками бледный и безучастный профессор Миттер.

В течение получаса профессор Миттер выслушивал подробный отчет лейтенантов и предъявленные ему обвинения. На вопросы комиссара он отвечал односложно. Даже почти не моргал. Губы его подергивались от едва сдерживаемого смеха. Словно сквозь сон доносились до него голоса поймавших его людей. Он слышал, как молодой лейтенант рассказывал, что в квартире злоумышленника (профессор не сразу понял, о ком идет речь, и его развеселил примитивный чиновничий жаргон: «злоумышленник»!) среди прочих инкриминирующих вещдоков («вещдоков!», скривился профессор, какая дикость!) они обнаружили и изъяли коллекцию венецианских масок и набор стальных прусских ножей. Он слышал, как старый лейтенант (тот выражался вразумительнее и, как заметил профессор, имел склонность к естественной лексике, избегая по возможности казенных оборотов) достаточно точно описал его modus operandi [166] (хотя сей чин не употребил, конечно, выражения «modus operandi», да и знакомство с латынью вряд ли входило в список его добродетелей). Он слышал, как молодой лейтенант перечислял (а скорее неуклюже пытался оправдаться) те трудности, которые мешали им сделать выбор среди последних подозреваемых и которые возникли из-за уловок и отвлекающих маневров преступника (профессор позволил себе иронично похлопать глазами: иные из перечисленных уловок ему и в голову не приходили!). И также слышал его слова о том, что, сопоставив все нападения, они выяснили: только одно из них пришлось на пятницу, в августе. И что именно это обстоятельство остановило их выбор на преступнике, чьи привычки они к тому времени уже изучали, в том числе знали о его визитах в Салон Готлибов, который был закрыт только в летние месяцы (прекрасно! возразил про себя Миттер, но разве не подозрительнее было бы пропустить какую-нибудь пятницу в Салоне?). Он слышал, как старый лейтенант уточнил, что одной из причин их сомнений была изрядная резвость, которую ряженый проявлял на коротких дистанциях и которая поначалу казалась им несовместимой с возрастом профессора (примем эту апорию, мысленно съехидничал профессор, за своеобразную похвалу). Он услышал, как молодой лейтенант прокомментировал, что хорошая физическая форма поименованного (Боже праведный! «поименованного»!) их действительно удивила, но что в конце концов они узнали о его пристрастии к физическим упражнениям и здоровому образу жизни. Он слышал, как старый лейтенант добавил, что в ходе расследования одна маленькая улика стала решающей: запах жира, точнее, запах медвежьего жира, который как минимум две жертвы уловили сквозь благоухание его одеколона. До этого момента, продолжал лейтенант, подозреваемых было несколько. Когда мы убедились в том, что речь идет о медвежьем жире, об этом доморощенном средстве от облысения, нам стало ясно, что мы ищем недовольного своей лысиной лысого (что за кретинская тавтология! мысленно возмутился профессор, какой же лысый доволен своей лысиной?), а этот человек, господин комиссар, никогда не выходил из дома без парика. Можно сказать, что он пал жертвой собственного кокетства.

Услышав последние слова, Г. Л. Миттер, доктор филологии, почетный член Берлинского общества немецкого языка и Берлинской академии наук, заслуженный профессор Берлинского университета, постоянный автор «Поэтического альманаха» города Геттингена и главный литературный критик газеты «Знаменательное», сделал то, чего никто от него, даже он сам от себя, не ожидал: безутешно разрыдался.

Что ж, господа, мы отлично поработали, подытожил сказанное комиссар.

Мои вам поздравления, господин комиссар, съехидничал лейтенант Глюк-младший.

Назавтра в полдень всех участников Салона Готлибов уведомили лаконичными записками на бежевой почтовой бумаге, что их встречи откладываются на неопределенный срок.

Еще не сбросившими с себя сон глазами, заглатывая поздний завтрак в кафе «Европа», Ханс прочел на третьей странице «Знаменательного» страстную редакционную заметку, заканчивающуюся такими словами:

«…этого сомнительного субъекта, чьи лютеранские взгляды не раз вызывали беспокойство у наших властей, не говоря уже о его возможных контактах с различными анабаптистскими сектами. Да и стиль его давно был не тем, что в первые годы: пусть прежние достижения автора не вызывают сомнений, однако уровень его нынешних литературных трудов, и этого не могли не заметить наши взыскательные читатели, явно понизился. По этой и другим причинам наша газета, а теперь еще и в свете открывшихся отвратительных обстоятельств (о которых мы можем говорить без утайки), уже долгое время рассматривала возможность заменить вышеупомянутого автора в наших воскресных выпусках, имея своей благородной, как нам кажется, целью дать дорогу молодым, новаторским голосам, которых наша публика безусловно достойна и которыми редакция газеты всегда стремилась ее обеспечить. Всплывшие вчера омерзительные факты стали решающей точкой для этой неизбежной замены: как сказал мудрец, бывают случаи, когда судьба негодяя начертана и изменить ее нельзя. Мы, профессионалы пера и отцы семейств, всей душой приветствуем этот стремительный арест. Ничего иного мы и не требовали, выступая с нашей трибуны как активно, так и пассивно. Что ж! теперь наш долг повелевает нам задать себе вопрос: до конца ли, полностью ли раскрыто данное преступление? действительно ли презренный уголовник орудовал один? гарантируют ли нам, что только он виновен во всех и в каждом нападении? Или речь идет об официальной версии властей, стремящихся успокоить своих сограждан? Вопрос представляется нам не праздным, и от его полного разрешения зависит безопасность наших близких. Мы уверены, что в настоящий момент здравый смысл подсказывает подобные сомнения и нашим читателям. Однако все это мы детально обсудим в нашем завтрашнем выпуске».

Ноябрьские дни выстывали, шарманщик горел. В середине месяца доктор Мюллер вынужден был признать, что состояние пациента ухудшилось: его бронхи постепенно слипались, потоотделение нарастало, и в последние дни он несколько раз впадал в беспамятство. Иной раз, придя в себя, он произносил три-четыре связные фразы и снова закрывал глаза, чтобы погрузиться в прерывистый сон. Доктор Мюллер продолжал прописывать слабительное, втирания, отвары, компрессы и клизмы. Но делал это уже не столь уверенно (или Хансу так показалось), как будто наугад перебирал список химических элементов. Вера столь же могущественна, друг мой, как любое лекарство, заметил доктор во время одного из своих последних визитов. Вы полагаете, доктор? сказал Ханс, пытаясь протащить ночной горшок между исхудавших ног старика. У меня нет ни малейших сомнений, ответил Мюллер, наука начинается с человеческого духа. Имейте терпение и веру, и, возможно, ваш друг еще поправится. А если и дальше будет только хуже? воскликнул Ханс. Доктор Мюллер улыбнулся, пожал плечами и сложил стетоскоп.

Веки старика дрогнули, как две гусеницы. Собрались гармошкой, вспухли, расклеили липкие края и обнажили два глазных яблока, плававших в сочащейся влаге. Глаза пошарили вокруг, скрылись за веками и, наконец, медленно поймали фокус. Франц взмахом языка освежил шарманщику лоб. Где-то далеко позади собаки, откуда-то из глубины, ему помахал рукой Ханс. Затем Ханс нагнулся, преодолел разделявшую их стоячую воду бликов и теней и заговорил старику в ухо. Сейчас придет доктор, прошептал он. Какая жалость, закашлялся старик, а я как раз собрался за покупками. После этого он снова замолчал и лежал, неподвижно глядя в потолок.

Ханс разглядывал его, не смея к нему прикоснуться, дышал вместе с ним, сопровождал каждый вдох и выдох его легких, наблюдал, как он исторгает и втягивает в себя жизнь, неуверенно замирая в промежутках. Ханс опустился на колени, бережно взял старика за плечи и сказал: «Только не уходите».

Шарманщик снова разлепил веки и медленно, не кашляя, ответил: Ханс, дорогой мой, я не ухожу, наоборот, скоро я буду везде. Взгляни на поля. Взгляни на листья берез.

И, сказав это, впал в долгий, но не надрывный приступ заливистого кашля.

Ханс протянул ему платок и обернулся, чтобы взглянуть на листву. Из глубины пещеры была видна только одна береза с почти голыми ветвями. Он задержал взгляд на этих ветвях, на унылом покачивании листьев.

Ханс, окликнул его старик. Что, отозвался тот. Хочу попросить тебя об одном одолжении, сказал больной. Я вас слушаю, кивнул Ханс. Пожалуйста, кхэ, обращайся ко мне на «ты», сказал шарманщик. Как? не понял Ханс. Это все, ответил старик, только это, кхэ: говори мне «ты». Тсс! не надо много разговаривать, прошептал Ханс, не разговаривай так много, имей терпение, скоро тебе будет лучше. Да, вздохнул старик, как и этой березе.