– Религиозные? – всполошился Геннадий Васильев. Блин, эта тема особая, и ее затрагивать не стоило бы, но язык сам ляпнул это, и теперь придется давать пояснения. Следователь прокуратуры продолжал сыпать вопросы: – Он говорил об идеях исламского халифата в Узбекистане? О создании религиозной партии? О поддержке Исламского Движения Узбекистана 17 ? Может, вы готовили типа атомной бомбы для террористов?

Вопросы однобокого характера сыпались, как горох из ведра. В последние годы работники правоохранительных органов буквально входили в экстаз, услышав нечто о религии – им везде мерещилась исламская угроза. Аресты верующих стали обыденным явлением; в районах начали проходить операции против мечетей, закрывали курсы для изучения ислама, а тех, кто хотя бы упоминал о религиозной практике, сразу же записывали в радикалы. Это создавало атмосферу страха, и мне было страшно даже думать о том, чтобы вступить в диспут на эту тему. Пришлось отговариваться:

– Нет, нет, что вы! Он никогда не занимался политикой и не тяготел к подобным религиозным течениям, ему были противны подобные разговоры. Он считал, что государство должно быть светским и церковь отделена от власти. Никакую бомбу мы не создавали!

– Так о чем он говорил?

– Говорил… – тут я запнулся, потому что тот ночной разговор всплыл в моем сознании полностью, без купюр. Действительно, Бекзод Хисамиевич говорил о Люцифере-Сатане, что мы для него создаем оружие… Но ведь это как смотреть?! В реальности мы делали инструмент для космоса, нас поэтому и финансировала американская научно-технологическая компания «СС», которая нуждалась в такой разработке. Но ведь и инструмент можно переделать в оружие, если захотеть, это как палка о двух концах. Тут у меня по спине побежали мурашки, стало холодно. Я посмотрел на следователей, осознавая, в какое сложное положение попал, и теперь любое неосторожное слово повернется против меня. Они могут решить, что тот резак, чем мы спилили брусок, может быть неким оружием для исламских радикалов. Неужели профессор на самом деле создавал его для ИДУ?

«Нет, это бред, – мотнул я головой и гулко проглотил слюну. – Ибрагимов никогда бы такое не сделал».

– Так что он говорил? – слышался настойчивый вопрос. На меня давило ощущение надвигающейся беды, как будто все вокруг сжималось, и в воздухе витала предчувствие угрозы. Я понимал, что каждое слово, которое я произнесу, может стать для них уликой, способной развернуть дело в совершенно неожиданную сторону. Тревога заполнила меня, отдавала холодом по всему телу, а в груди забилось сердце, словно напоминая, что последствия могут быть очень серьезными.

– Он говорил о том, что миру угрожают демоны, и мы обязаны противостоять этому.

– О демонах говорит физик – не странно ли это? Или под демоном подразумевался некто из высших государственных лиц, может, самого Ислама Абдуганиевича? – продолжал гнуть свою линию Васильев. Нет, серьезно, эти следователи явно с одной извилиной, которая начинает шевелиться в случае соприкосновения с явлением, имеющим отношение к антигосударственной деятельности, – в других случаях она просто разделительная черта между интеллектом и тупостью. Я и так был невысокого мнения о сотрудниках прокуратуры и милиции, а сейчас их профессия в моих глазах вообще спустилась ниже плинтуса.

В этот момент, если честно, искренне разозлился:

– Слушайте, хватит растягивать свою странную линию факта до глупости. Я говорю вам то, что было, а вам самим дознавать, где истина, и не надо на меня вешать всех собак! Ничего с политикой и религией мы не имели дело – чистая наука!

– Мы дознаемся, не беспокойтесь, – несколько зловеще произнес следователь прокуратуры, переглянувшись с капитаном милиции. Их взгляды пересеклись в молчаливом соглашении, и я ощутил, как в воздухе витают напряжение и настороженность. Капитан, с усами и короткой стрижкой, с хитрой улыбкой на лице, будто наслаждался этим процессом. Они явно чувствовали себя уверенно, как будто мы были лишь фигурами в их игре, и, скорее всего, уже делали выводы о моей роли в произошедшем.

– Мы вправе рассматривать все версии, в том числе и участие в антиконституционном заговоре, в подпольном движении, в создании оружия для террористических групп и так далее.

– Для кого вы проводили эксперименты? – последовал новый вопрос.

– Мы выиграли грант у американской компании на проект для космической отрасли, – ответил я осторожно, подбирая слова. – Все в рамках узбекско-американского научного сотрудничества, протоколы есть в Академии наук, можете там спросить, – последнее я сказал, чтобы отвести какие-либо подозрения с наших дел, придать нашим исследованиям законный и официальный характер. Что-что, а именно открытость и задокументированность сейчас было моей защитой.

– Это компания снабжала вас всем оборудованием?

– Да…

– Тогда почему профессор сломал все?

У меня перехватило дыхание:

– Чего-чего?

Мое изумление было искренним, и Абдуллаев несколько смягчился:

– Все лабораторное оборудование уничтожено. Наши специалисты пытаются все собрать, в том числе восстановить жесткие диски на компьютерах, но шансов мало… Хотите взглянуть?

Это предложение повисло в воздухе, как громкое эхо в пустой комнате. Я понимал, что у меня нет выбора: мне придется следовать за ними и лицом к лицу столкнуться с результатами этой катастрофы. Неприятное предчувствие скользнуло по спине. Что, если я найду там следы, которые могут указывать на меня?

– Конечно, ведь это оборудование стоит сотню тысяч долларов, если не больше, – взволнованно произнес я. Капитан кивнул, и мы зашли в дом. Вначале оказались в гостиной. Там действительно было все разворочено: сломанные стулья и стол, разбитый телевизор, шкафы с треснутыми зеркалами и еле висевшими на петлях дверцами, из полок выброшены одежда, посуда и прочая бытовая утварь. Такое впечатление, что здесь была драка или кто-то в ярости ломал все подряд. Осколки стекла и дерева лежали повсюду, как доказательства неконтролируемой ярости. Диван был перевернут, а под ним валялись потерянные вещи – старые книги, обрывки бумаги с заметками и порванные фотографии, словно каждый уголок этого пространства хранил историю того, что когда-то было домом.