Человек подошел к ней вплотную и остановился, уперев руки в бока. Множество мельчайших частичек кварца налипли на его синие рабочие штаны и потрескавшиеся сапоги с заостренными носами. Он широко улыбнулся и разразился звонким ребяческим смехом. Его ослепительно-белые зубы казались ненастоящими. Глаза не голубые, а черные и бездушные, как две капли мазута. Глаза цвета смерти.

— Чашей стань боли и страсти, чтобы я смог выпить тебя до дна! — пропел Черный Пилигрим.

Он сложил пальцы в кольцо, и воздел руку в осеняющем мистическом жесте. Боль вытянулась в оглушительно-длинную вспышку звездного протуберанца, достигла пределов нервных возможностей. И одновременно Грей Арсис первый и последний раз в жизни испытала оргазм, такой же продолжительный и острый, как верхушка пирамиды боли, пробившая дыру в ее психике. Сосуды в мозгу лопались, заливая кровью извилины. Изо рта хлынула рвота. По бедрам стекали кал и моча. Рассудок не выдержал, цепь мыслей прервалась, и мрак охватил ее целиком.

Морган Флойд Гаррисон удалялся на север, оставив позади два обнаженных женских трупа — сухие и бесполезные. Выжатый плод. Пилигрим вдоволь наигрался с ними. Он упивался красотой их агонии до тех пор, пока истерзанные тела не перестали кровоточить и сделались холодными и жесткими как колоды. Когда он оставил их лежать на песке под лучами Пальмиры, его лицо озаряла светлая улыбка. За счет женщин Морган восполнил силы. Теперь мощь бурлила в нем и требовала выхода, а демоны, составляющие Тройку, довольно облизывались, потирая сытые животы.

Морган шагал на Север, по следу гусениц, разворотивших мелкий песок. Он мог идти бесконечно-долго, и его мышцы не знали усталости. Они работали как стальные оси вездехода, днем и ночью унося его все дальше и дальше от берега. Здешнее яростное светило не причиняло вреда Черному Пилигриму. У него не возникало трудностей с теплообменом, он не страдал от обезвоживания, и особой потребности в еде у него тоже не было. Он спал по три часа в сутки и, открывая глаза, чувствовал себя посвежевшим и бодрым, словно отдыхал несколько дней. Той аптекарской порции пищи, которую он изредка принимал, вряд ли хватило бы даже пятилетнему ребенку, но желудок Пилигрима не требовал добавки. Позади себя он оставил две бумажные обертки и жировую пленку от бекона толщиной в конский волос.

Время от времени Морган выпускал часть силы на свободу и отправлял на север, как почтового голубя с посланием ненависти тому, кто шел впереди. Благодаря двум женщинам, он теперь знал своего врага. Лицо Странника показалось ему смутно-знакомым. Такое бывало с ним прежде, когда фрагменты памяти предыдущих воплощений поднимались из глубин бессознательного, как свет из далекого окна пробивается сквозь густой туман. Обычно Пилигрим не придавал этому значения. Кем бы ни был русоволосый человек в прежней жизни Пилигрима — родственником, боевым товарищем или любовником — теперь он стал врагом, а значит, ему предстояло умереть. Морган был отменным стрелком и знал, что не промахнется. Сила Троих, собранная в нем, как статическое электричество в штормовой туче, поможет выбрать момент и нанести точный удар. Любую ошибку врага он обратит на пользу себе.

Наступил вечер, и уставшая за день Пальмира, обливаясь соком жизни, сползла за горизонт. Пилигрим нашел ровный участок каменистого грунта и уселся по-турецки. Он раскрыл большой кожаный кошелек, обильно смазанный салом и достал квадратную бутылку из дымчатого зеленого стекла. Внутри плескалась синяя жидкость — вязкая, словно расплавленный сургуч. Пилигрим отложил бутылку в сторону и вытащил из кошелька два круглых металлических стержня длиной в десять сантиметров каждый.

Морган открыл бутылку, поднес горлышко к правой ноздре и несколько минут вдыхал острый сладковатый аромат, чем-то похожий на запах перезрелого лайма. Он заткнул бутылку пробкой и взял в руки стержни, сложив их крестообразно на уровне глаз. Получился не прямой, а смещенный крест, развернутый в виде буквы «Х». Морган начал произносить длинные, струящиеся фразы. Между концами стержней протянулся дуговой разряд, вспыхнул пучок яркого света. Губы Моргана продолжали беззвучно шевелиться. Вечер погружал дюны во мрак, и из этого мрака возник Голос: тихий, бесплотный, шелестящий в неподвижных сумерках, унылое шаманское бормотание, не имеющее ни тембра, ни интонации.

— Ты звал меня. Я здесь.

— Позволь испить кровь из артерии будущего! — воззвал Пилигрим к сумраку наступающей ночи. — Я хочу знать, какова она на вкус!

— Кровь судьбы —твоя кровь. Ей орошена пашня, дающая всходы. Ростки вытянутся навстречу великой нужде, и на Древе Бытия созреют плоды.

— Какого цвета кровь моего врага?

— Вы с ним одной крови. Твоя кровь — его кровь. Твоя Судьба — его Судьба. Вы сошлись в этом мире, открытом в обе стороны, чтобы разделить урожай на ниве Собирания. Урожай созрел. Три огненных ока сойдутся в узловой точке. Река жизни мчится к устью. И тот, кто стоял у истоков — будет сметен в море мрака. Тот же, кто пребудет в конце — обретет вечность.

— В чем наша сила и наша слабость?

— Твоя сила в рогах быка. Бык — твой тотем. В нем твоя победа и твое поражение. Твоя жизнь и твоя смерть. Он — Путник, идущий в никуда и ведущий за собой других. Моисей. Его сила — в человеке. Его смерть — в его раздвоенности. Одна душа — два мира в кольце Судьбы.

— Кто из нас завершит жатву?

Нет ответа.

— Кто победит?!