Башка раскалывается, будто грецкий орех. И тошнит, аж желудок в узел сворачивается.

Я прихожу в себя, лёжа в комнате с белым потолком. А на нём трещина от одного угла к центру тянется. Это слегка раздражает, но не настолько, чтобы что-то с этим сделать.

Чужие голоса медленно просачиваются в мою сознанку. Как будто ложкой в ухе ковыряют. Противно пиздец. Хуже, чем глазеть на эту трещину.

Я медленно перевожу взгляд и сначала замечаю тётку в медсестринском халате по соседству, а уже после того самого очкарика. Наша разборка на паузе. Ничего страшного, думаю, позже ему наваляю.

— Слышишь меня? — спрашивает женщина.

— Слышу, — отвечаю я, пробуя приподняться.

— Чего такая молодая и в обмороки падаешь? — Она помогает мне принять вертикальное положение и сразу протягивает пластиковый стакан с шипящей жижей. — Пей давай аскорбинку.

— Нахуя? — потирая рожу, спрашиваю я.

Лицо медсестры неодобрительно вытягивается. Она хватает меня за ухо, как нашкодившего щенка, и слегка подёргивает то.

— Не матерись, а пей, — строго приказывает она и обращается уже к пацану, что сидит на соседней койке: — Жить будет. Сейчас я свяжусь с её родителями, может, заберут.

— Не стоит, Ольга Васильевна, — отвечает ей этот очкастый хмырь. — Я сопровожу её до дома.

— У тебя уже закончились пары, Пашенька?

— Я предупрежу преподавателя, — он даже улыбается, на что женщина радостно рукоплещет.

— Какой же ты джентльмен. Гордость родителей! — Напоследок она стреляет в меня глазами, после чего торопливо уходит.

Я остаюсь с неким Пашком наедине. Только шипение аскорбинки в стакане нарушает повисшую тишину.

Не то чтобы я чувствителен к испытаниям молчанием, но долго сидеть так и пялиться друг на друга мне надоедает очень быстро. Да и вид этого самодовольного индюка нехило подбешивает. Он ведётся себя как хозяин положения: ноги раскинуты, руки скрещены на груди, не моргает вообще. Хотя, конечно, чуть погодя он меняет позу и снимает с себя очки. Проводит рукой по голове, зачесав волосы, и откидывается назад, опёршись на руки. Что-то в нём меняется. Он больше не распыляет фальшивое добродушие, понимает… или догадывается, что на меня это не действует.

Его глаза целятся в меня, точно пули.

Этот тип опасен, нашёптывает подсознание. Но я Валерка Рыков, и я не боюсь каких-то додиков из Москвы.

— Я спрошу ещё раз, — он первый заводит разговор. — Кто ты?

Может быть, я бы тоже снял очки, чтобы выглядеть повнушительнее. Но у меня без вариантов. Поэтому я просто сбрасываю ноги с кровати и облокачиваюсь на свои колени, скрестив руки. Челюсть от напряжения ходит ходуном. Я не моргаю, пока прижигаю его взглядом.

— Знаешь, чё делают с любопытными людьми там, откуда я родом? — кивнув башкой, интересуюсь я. Но Павлик молчит, и я продолжаю: — Учат помалкивать.

— Это как? — Павлик неожиданно повторяет за мной и садится точно так же.

— Хочешь узнать? — Я чувствую, как злость подступает к моему горлу. Ещё чуть-чуть, и я реально сорвусь.

— У тебя, — шепчет Павлик, — кишка тонка. — И мне срывает крышу.

Я взглядом замечаю стоящую на тумбе рядом вазу. Схватив её, я дёргаюсь вперёд с занесённой рукой. Целюсь ублюдку в голову. Всё происходит буквально за считанные секунды. Я, ваза, голова Павлика. Повторим ещё раз — ваза, голова Павлика и я. Маршрут построен, но есть проблемы с геолокацией.

Павлик перебрасывает меня через себя, как пушинку, из-за чего я оказываюсь прижат к мягкой поверхности койки. Острый локоть ублюдка врезается мне в горло. Я обездвижен, но это только сильнее распаляет.

Я нащупываю вазу, упавшую на кровать вместе со мной, и цепляюсь за неё как за спасательный круг.

— Всё, Лер, я предупредила деканат. — Дверь резко открывается, и в кабинет заходит уже знакомая медсестра. Павел убирает руку, и я на рефлексе подскакиваю, усевшись рядом с ним. — Можешь идти домой.

Мне дерёт горло кашлем. Скотина, сидящая рядом, делает вид, что помогает мне и стучит по спине.

— Всё нормально? — в реплике женщины читается недоумение.

Я небрежно пихаю Павлика и встаю на ноги. Под моим кроссовком хлюпает пролитая вода с аскорбинкой.

Тяжёлым шагом я двигаю на выход и коротким кивком прощаюсь с медсестрой.

— До свидания, — слышу мерзкий голос за спиной.

— Пока, Павел, — и ещё один, но не раздражающий.

Этот гондон догоняет меня на улице.

Его ладонь сжимает моё плечо, и я тут же дёргаюсь, повернувшись к нему с задранными кулаками.

— Чё, сучонок, реванша хочешь? — рявкаю я.

Павел примирительно вскидывает руки. В одной у него зажата Леркина мобила. Я наскоро проверяю свои карманы и, не обнаружив сотовый, выхватываю гаджет из его ладони.

— Как тебя зовут? — он снова начинает заёбывать меня своими тупыми расспросами. Я не желаю этого терпеть, потому прячу телефон в карман и бодрым шагом двигаю на выход.

Но, судя по чрезмерному вниманию окружающих, этот перец преследует меня. А может, дело в том, что я устроил разнос парочке уёбков во время обеда? Неважно, оба этих варианта — сплошная головомойка.