Ян молча смотрит ему вслед. Входит И е р о н и м.

И е р о н и м. Ну, с самой маленькой мы уже на «ты»! Зато средняя, откровенно говоря, не нравится мне. Не по возрасту самоуверенная. И производит такое впечатление… будто легко могла бы договориться с кем-нибудь из вас наедине.

Я н (иронически). Ты хотел сказать — с кем-нибудь из нас?

И е р о н и м. Нет, я не в счет. Я говорю о тебе, о Михале.

Я н. Михал, к сожалению, уходит от нас. Боится, что без доктора нам здесь станет более тесно, чем с доктором.

И е р о н и м. Вполне возможно. Сказать по правде, старик нас околпачил. Я предпочел бы, чтобы он меньше доверял нам.

Я н. Да, человеческое доверие нисколько не облегчает жизнь. В лагере, возможно, все казалось проще. То, что хочет сделать Михал, — отступление назад, за колючую проволоку.

Снова доносится звонкий, вызывающий смех Люцци.

И е р о н и м. Это она, средняя.

Прислушиваются.

(После паузы.) Ты не замечаешь, что здесь, черт побери, вдруг стало как-то душно?

Я н (насмешливо). Что ж, если вы оба настаиваете, можно все обратить в шутку. Еще не поздно. Скажу старику, чтобы забирал своих детей и возвращался домой. Скоро настанет вечер. Пусть сидят у себя в темноте и дожидаются, пока к ним не начнут ломиться в дверь.

И е р о н и м. Ну зачем ты паясничаешь, Ян? Через несколько дней нас все равно здесь не будет. Так или иначе эти люди будут предоставлены своей судьбе.

Я н. Именно эти несколько дней имеют значение. Для них и для нас. Мы должны взаимно убедить друг друга, что действительно со всем покончено. Со всем, что творилось в течение пяти лет с нами и с ними. У нас должно быть для этого свое, небольшое, сугубо личное доказательство. Мы должны…

Входят Д о к т о р и д е в у ш к и.

Д о к т о р. Так вот… Я, собственно, могу уже идти. Мне удалось окончательно убедить дочек, что они будут в полной безопасности.

И е р о н и м. Нас по крайней мере убеждать в этом не надо.

Д о к т о р. Могу вас заверить, они будут вести себя так, будто их здесь нет.

Я н. Это не обязательно, доктор. Пять лет мы находились в мире, где детей не было. Уверяю вас, тот мир был страшен.

Д о к т о р. С трудом могу себе это представить. Но будем надеяться, что это уже никогда не повторится, ни с кем… (Обнимает Лорхен.) Дети — вот единственная подлинная поэзия нашей жизни. Если бы мы постоянно помнили об этом, мир был бы лучше.

И н г а (нетерпеливо, шепотом). Хватит, отец, хватит. Тебе пора идти, если уж это нужно.

Д о к т о р. Ну хорошо, детка, хорошо. (Яну и Иерониму.) Дочь торопит меня, вот вам доказательство, что она свыкается с новым положением. Итак, желаю вам спокойной ночи… И вам, мои дорогие дети… Завтра утром, с вашего разрешения, загляну сюда. (Отворачивается и непривычно быстро уходит.)

Долгое, неловкое молчание.

Л ю ц ц и (прерывая паузу). По правде говоря, Лорхен должна была бы пойти с отцом. Ему будет очень тоскливо в пустой квартире.

И е р о н и м (Яну). Ну что, я прав? У этой девицы все новые выдумки. Только этого еще не хватает, чтобы они остались вдвоем. А потом кто-нибудь из вас скажет моей жене, что первые дни и ночи мы провели с немецкими девушками.

Л ю ц ц и. Я не знаю вашего языка и не понимаю, что вы сказали, но поклялась бы — вы мне возражаете. А почему вы не садитесь? Сидя, люди становятся более благожелательными. Садись, Инга! Стульев здесь, к счастью, достаточно. У господина Клюге семья была большая, и они заботились об удобствах.

Инга машинально садится.

И е р о н и м. Очень приятно, что вы чувствуете себя у нас так просто.

Л ю ц ц и. Не знаю, что в данном случае означает «у нас». Я везде чувствую себя как дома. А куда делся тот, третий господин?

Я н. Третий господин устроился в комнате наверху и как раз отправился туда растопить печку.

Л ю ц ц и. Но он придет сюда, к нам? Инга, что ты молчишь? Жаль, что люди еще не изобрели прибора, который стирал бы мысли, как губка стирает мел со школьной доски. Мы были бы тогда намного счастливее. Каждый день можно было бы начинать с чистой доски.