И о а н н а (задумчиво). Слушаю, будто сказку в детстве…

С у л ь м а. Сказку? Нет, одна правда. Ныне такая правда случается, что никакому сказочнику не придумать. (После паузы.) Вроде как со мной было. Мало-помалу, год за годом, и я уже не замечал прежнего Сульмы в себе. Странно даже подумать, что когда-то он был… Перестал я ждать как дурак, да и слушать всяких. Но интересно, как дальше-то будет с тем хорошим, которое мы все строить взялись, ой как интересно!

И о а н н а (тихо). Я вас понимаю, Сульма, может быть, даже больше, чем вам кажется…

С у л ь м а. Не все понимают. Вы там, в своем мире, видите разных людей, так должны знать, что не все… Да и то сказать, трудно порой разобраться, к примеру, хоть бы и вам в себе самой — трудно… И отказаться от своего еще трудней, да от желания, чтобы старое вернулось… Нескладно я говорю, панна Иоася?

И о а н н а. Говорите, пожалуйста, говорите. Я слушаю, хоть нового вы мне ничего не сказали…

С у л ь м а (медленно поднимаясь). Да, конечно, куда уж мне придумать новое! Я только хочу, чтобы вы узнали про Сульму все как есть. Потому — вдруг вы себя тешите, вернется, мол, прежнее, и что тогда? Людям вроде меня снова в старую шкуру влезать? Нет уж, паненка, что нет, то нет! Искать тут вам, в старом доме, нечего! (После паузы, спокойно.) Извините меня, лично на вас я обиду не держу, плохого вы мне ничего не сделали… Но к той темноте, в которой мы столько лет прожили, возвращать людей не надо! Нельзя! Ни меня, ни других. Понимаете, паненка? (Строго.) Нельзя!

И о а н н а (глядя в одну точку). Искать в старом доме нечего… (Сульме.) Обидели вы меня немного, пан Сульма.

С у л ь м а. Обидел?

И о а н н а. Потому что то, зачем я сюда шла… (Обрывает.)

Оба прислушиваются. Где-то справа хлопнула тяжелая дверь, а вскоре послышался скрежет ключа в замке.

С у л ь м а (тревожно). Кто-то вошел в прихожую…

И о а н н а. Кто? Может быть, ваша жена?

С у л ь м а. Эх, нелегкая… (Быстро подходит к выключателю, тушит электричество.)

Слышны приближающиеся шаги в комнате справа. Затем открывается дверь; луч света ручного фонарика прорезает темноту — на пороге В р о н а с плащом, перекинутым через руку, портфелем и фонариком.

В р о н а (увидя застывших Иоанну и Сульму). Это вы, пан Сульма? Вы не один? (Идет к выключателю, зажигает сеет, подходит к Иоанне.) А-а! Это вы?

И о а н н а (пытаясь скрыть смущение). Вы удивлены? Мы с паном Сульмой тоже. Ведь вы собирались вернуться только завтра вечером…

В р о н а. Означает ли это, что вы хотели воспользоваться моим отсутствием?

И о а н н а. Ваша логика безупречна. Разумеется, я пришла сюда в полной уверенности, что вас не будет… иначе я не позволила бы себе…

В р о н а (испытующе смотрит на Сульму). Вы, коллега Сульма, тоже, конечно, были уверены, что меня не будет?

Сульма молчит.

(Насмешливо.) Ничего удивительного, утром я сам был в этом уверен. Однако в мире нет ничего прочного. Конференцию в последний момент отложили по случаю болезни основного докладчика, и я приехал вечерним поездом, вот и все. А поскольку шел через парк, меня привлек свет — ставни были не плотно закрыты… Полагаю, теперь уж их можно смело раскрыть. (Подходит, открывает все ставни, останавливается на пороге террасы.) Май! Какой чудесный воздух! А луна какая! (Возвращается, с добродушной улыбкой, маскирующей настороженность.) Так, стало быть, у нас гость! Редкий случай, — правда, пан Сульма? Да еще в такое позднее время…

И о а н н а (свободно). Не знаю, вправе ли я считать себя гостьей, ведь меня никто сюда не пригласил…

В р о н а. Сейчас это выясним. Но прежде, если вы не побрезгуете домашней наливкой…

И о а н н а. С удовольствием выпью чего-нибудь. Я прошагала два километра…

В р о н а. Пан Сульма, может быть, спуститесь в наш погребок? Возьмите, пожалуйста, мой фонарик…

Сульма молча берет фонарик, уходит. Иоанна с улыбкой смотрит ему вслед.