Похоже, что с ним сегодня мы не попрощаемся.

Знакомый запах защекотал ноздри, а внутренности свело негой. Нет, это была не кровь.

По рельсам, неровной походкой, шел Мишка и нес откупоренную бутылку вина. Сомнений в том, к кому направлялся мой бывший друг не было. Он смотрел прямо мне в глаза. Ключи в его кармане бряцали, эхом дразня засидевшихся здесь не мертвых.

Я сидела не двигаясь, ухватившись на все еще бунтующий живот.

Мишка подошел к решетке ближе и, не особо церемонясь, уселся прямо напротив меня.

Я не чувствовала его кровь, но запах спиртного настойчиво разносился вокруг. Усмехнувшись, Мишка приложился к бутылке. Его заросший щетиной кадык дернулся от крупного глотка.

— Как Нина с Петькой? — вжавшись спиной в стену, спросила я.

Миша сидел очень близко к решетке. Шанс, что в его куртке были нужные ключи, был достаточно вероятным. Но и цена ошибки очень велика.

Мишка вытащил крестик поверх потертой тельняшки и, вытерев рот рукавом, причмокнул.

В нем не было злорадство. Какая-то застаревшая боль вновь плескалась в его глазах. Я замечала это в нем и раньше. Еще до трагедии. Что-то такое, что сломало его еще до того, как Самсон изуродовал его жизнь окончательно.

— С Маринкой, — сказал Мишка и вновь приложился к горлышку, а я на автомате кивнула, — звонила. Спрашивают про тебя.

— Передавай им привет, — улыбнулась я чувствуя, как внутри нарастает комок, — соскучилась я по мелким.

— Угу, — пробурчал Мишка и зажмурился, — они тоже.

Не нужно было быть экстрасенсом, чтобы почувствовать боль, исходящую от Мишки. И я как-то внезапно осознала — ему тоже было тяжело. Новая цель, новая идея. То, что заставляло его жить и двигаться дальше внезапно восстало против него.

В нем не было ненависти ко мне.

Он смотрел на меня, как на предателя. Будто это не он закинул меня в клетку, а я его. Только его была совершенно другой. В его голове, откуда нет выхода. Очень много лет я делила с ним его боль. Наши отношения вряд ли можно было назвать дружескими. Скорее, семейными.

Он чувствовал тоже самое.

— Ты вообще, — об обвел взглядом мою камеру и кивнул на пустые пакеты, — ну, ты поняла.

— Бывало и хуже, — усмехнулась я, а Мишка напрягся, — ты сам как думаешь?

— Ну да, — пробормотал он и сделал новый глоток, — черт, Кузнечик. Эта сучья жизнь…

Он не договорил. В его пьяных глазах на мгновение промелькнули слезы. Он отвернулся быстро и высморкался прямо на пол. Смачно харкнув на пол, Мишка снова повернулся ко мне.

— Он тебя вытащит, — кивнул своим мыслям Мишка, — точно тебе говорю. Ты там детей только не бросай. Маринка — это одно, а ты им почти как мать родная. Сиротами останутся, когда твой гаденыш тут все разворотит.

— Выпусти меня, — осторожно начала я и медленно двинулась к решетке, — послушай. Всегда можно все исправить. Ты видел, на что я способна, а нас здесь много. Вернешься домой, к детям. Я не обижаюсь ни на что. Кому, как не мне понять, что значит ослепнуть от своей боли. Мишка, ты же мне как брат.

— Их слишком много, — пробормотал Мишка и приложился к бутылке, — они сразу поймут. Прости, Кузнечик, но я не герой. Может они от Вагнера меня и защитят, а ты выберешься. Но так рисковать.

Шестеренки в моей голове крутились с невероятной скоростью. Я была уже почти у решетки.

— Послушай. Вагнер тебя не тронет, если я попрошу. Дай мне ключи. Я выберусь, запру тебя здесь. Освобожу всех пленных. Вместе мы выберемся. Твои даже ничего не поймут. А потом я вернусь за тобой с поддержкой. Миш, все будет хорошо, я тебе обещаю.

— Не могу я, — Мишка подскочил на ноги, отдаляясь от решетки, — понимаешь? Ты, они все, — он махнул рукой с бутылкой, обводя все вокруг, — вампиры твои. Вы все против природы. Ты против природы. Те мертвая, Кузнечик. Уже. Давно в земле должна лежать.

— Но я же не в земле, — я поднялась на ноги и вцепившись руками в решетки смотрела прямо в глаза своего друга, — Мишка, твои дети полюбили меня вот такой. Сумасшедшей, ненормальной. Тебя я вытаскивала уже такой. Ты меня другой и не знал никогда. Я не изменилась. Меня нужно лечить, понимаешь? Как и тебя. И всех здесь. Мы не опасны, если находимся под наблюдением.

Мишка молчал. Он пытался не смотреть в мою сторону, а я судорожно соображала Зацепить его за детей не получилось — он смирился с мыслью, что они приняли чудовище. Но для него существовало кое — что еще Изменившее его, разрушившее его.

Тоже самое, что и меня.

Только его война была между людьми.

Судорожно стянув вниз набежавшую вязкую слюну, я подалась вперед, лицом вжавшись в решетку.

— Вот там, посмотри, — я кивнула на клетку с Лео, — он — ветеран войны. Ты же знаешь что это — пережить войну? Пройти ее. Он прошел. Прошел и помог всем здесь сидящим обрести жизнь. А сейчас он лежит на земле потому что мы здесь не смогли найти общий язык. Разве это — естественно? Разве вот так правильно? Мишка. Он воевал за нас. За мир, — Мишка дернулся, а я вытащила руку через решетку и указала туда, где была Нина, — вот там. Тезка твоей дочери. Женщина, которая работала санитаркой на фронте, понимаешь? Она не делила никого на своих и чужих. Она пережила две войны и не одну революцию. Неужели вот так должна закончится ее жизнь? Здесь, в шахте?