Каждый раз он наблюдал поведение разных водителей, со временем сделав необходимые выводы.

Хама за рулём можно, например, определить по доносящейся из открытого окна дверцы его автомобиля громкой музыке. А о самой культуре водителя можно также судить по её репертуару.

Пока он шёл по мосту, невольно смотрел и на небо. Белая пелена облаков на глазах превратилась в серую. И опять, то ли дождь, то ли водяная взвесь, от которой не спасал даже зонтик, ибо она была повсюду в воздухе.

Но к обеду уже прошёл сильный дождь. Так что третья серия бабьего лета срывалась. Но после обеда выглянуло Солнце. И всё снова заговорило о том, что сентябрь вместе с нормальным Бабьим летом в этом году удался.

Во вторник после работы Платон совершил последнюю поездку на дачу за тяжёлым грузом.

Он обратил внимание, что к зелёно-жёлтому цвету всё чаще стал примешиваться жёлто-бурый. Осень набирала красоту и силу.

Уже на платформе накрапывал мелкий дождь, став гуще и чаще уже через полчаса. Так что садоводу пришлось ограничиться лишь делами в доме. Тем временем дождь усилился, и к моменту выхода с дачи Платон понял, что на этот раз без резиновых сапог не обойтись. И оказался прав. Лужи по дороге на станцию оказались непроходимыми. Но его ноги в этот момент остались сухими.

Ещё, чем он был доволен в этот вечер, так это тем, что успел вывезти с дачи все банки с солениями, соками и вареньями. И теперь оставались лишь одни падающие яблоки. Да и высокую дверку шкафа он удачно накануне вывез без дождя.

Надевая халат на работе, и вспоминая всё это, сосредоточившись на застёгивании пуговиц порезанными при удалении панариция и перебинтованными пальцами, он услышал тонкий писк и усмехнулся про себя: опять прижал котёнка!

Часто ранее, когда Платон внутренне напрягался, затаив дыхание, из его груди, откуда-то слева доносился лёгкий, тонкий звук, похожий на писк котёнка, который сидел у него в душе и пищал, когда его прижимала сжавшаяся грудная клетка.

Однако до обеда выглянувшее Солнце напомнило ему о другом, как в прошлый раз, после ночного и утреннего дождя, он приехал на работу в совершено мокрой обуви, и ему пришлось тогда именно благодаря Солнцу несколько подсушить свои кроссовки и носки, поставленные и повешенные им на подоконник и раму окна цеха.

Хоть теперь Солнце светило и во второй половине дня, но всё равно стало уже прохладно.

Приблизился октябрь, когда было уже холодно, но топить кое-где иногда ещё не начинали.

Первого октября погода сначала сохранилась, но в конце рабочего дня снова прошёл дождь.

Да! Бабье лето закончилось, а началась, надеюсь, золотая осень! – решил поэт.

Да! Кончилось Бабье лето, а с ними и бабы! – сокрушённо вздохнул писатель, ведь его либидо давно не подавало свой голос.

Но напрасно он так подумал. Не прошёл он и двухсот метров, как навстречу ему шедшая шикарная девушка: красивая, высокая, стройная, красиво длинноногая в ботфортах, возбудила в нём какие-то чувства, и червячок шевельнулся.

А проснувшийся вдруг рогатенький, добавил своё, подсказав:

– «Надо чаще встречаться!».

А на улице уже отчётливо запахло холодом.

Эдак и до снега может докатиться?! – мелькнула у Платона слишком свежая мысль, до которого и до которой утром докатилась и Надежда.

– «Ты где был?!» – в присутствии вахтёрши Галины Александровны хитро спросила она Платона.

– «Вот!» – показал он кровоточащий через бинт большой палец правой руки.

– «У хирурга был, тот опять резал!» – как-то, чуть ли не торжественно объявил Платон уже о втором, вырезанном у него на пальцах панариции.

– «Ты купи напальчник! У тебя же важная и срочная работа!» – брезгливо-испуганно выпалила начальница.

Платон давно понял, что она боялась крови, тем более, если та попадёт на баночные этикетки. И знаток, ничего не ответив, гордо прошёл на своё рабочее место.

А по утренней холодной и излишне официальной придирке начальницы, он ещё понял, что тут не обошлось и без болтливой Ноны Петровны.

Ноне видимо было не в чем хранить чужие секреты, и она доложила о намерениях Платона уйти от них Надежде. Это теперь стало видно и по её поведению и по отношению к нему.

Но спокойное и обыденное поведение Платона в последующие дни успокоило Надежду Сергеевну.

Со своей установившейся погодой и осень стала обыденной и обыкновенной. И думать о ней поэту хотелось, лишь как: осень, как осень!

Приближались первые октябрьские выходные. Но в субботу, 3 октября, Платону пришлось выйти на авральную работу.