Её сердце учащённо забилось в ожидании выбора разума или интуиции. И от этого беспокойного биения сердца кровь интенсивней прогонялась по внутренним трубопроводам запавшей системы, невольно стимулируя все жизненные органы, в том числе несколько увядшие.

От её напора и пульсации кислород стал достигать самые дальние, подзабытые и позаброшенные уголки её тела.

И такая стимуляция дала о себе знать. Настя проснулась в твёрдой уверенности не делать операцию.

И Космос в очередной раз перешёл в ждущий режим.

– «Берегите себя!» – услышал Платон от одного из вежливых посетителей, разбудивших его от печальных раздумий о сестре.

Услышав, теперь ставшей дежурной, фразу он не удержался, чтобы не ответить вслед уходящему:

– «А что? Кто-то уже на меня нападает?!».

Такое его отношение к точности выражений, к точности слова, к чистоте русского языка, не раз толкало писателя на, кажущиеся со стороны придирками, в общем-то, по существу верные замечания.

Услышав в столовой не к нему обращённое «Приятного аппетита», Платон вдруг понял всю неточность, и даже нелепость этого пожелания.

Ведь аппетит может быть, или не быть! Он может быть больше или меньше, но никак не быть приятным, или неприятным! Ведь у французов слово «приятный» звучит, как «agreable». Поэтому их словосочетание «bon appetit!» неправильно переводить привычно заезженным «Приятного аппетита», а нужно нам по-русски, понятно желать: «Прекрасного аппетита!».

Его аналитические раздумья прервал проявившийся «Шурик». Он стоял через человека впереди Платона. Да и сесть в этот раз Платону пришлось к тому за стол, так как других свободных мест не было.

Пожелав тому всё же приятного аппетита, и услышав в ответ взаимность, Платон приступил к трапезе, изредка тайно, украдкой и искоса следя за «Шуриком».

Сейчас, вблизи, он напомнил писателю книжного червя. После еды тот азартно потёр друг о друга длинные, тонкие, немного коряво изогнутые в суставах пальцы. А для каждого места своего лица, участвовавшего в приёме пищи, он использовал отдельную салфетку, долго и настойчиво выдёргивая каждую из них из общего стаканчика, и после использования тщательно скомкав опять-таки каждую из них в шарик.

Ну, точно – червь! Раз после себя шарики оставляет! – решил наблюдатель.

Но Платон был внимательным наблюдателем не только в столовой, а и на улице.

Возвращаясь в четверг с работы, он повстречал идущего ему навстречу высокого, импозантного мужчину своего возраста. По тому, как тот нёс букет цветов, писатель понял: свой, аристократ!

Платон тоже носил букет цветов строго вертикально, держа его за нижнюю оконечность обратным хватом кисти, полностью опущенной вдоль тела руки. И обязательно вверх соцветием, вдоль тела, чуть прижимая букет к нему рукой, одновременно обеспечивая красоту, культуру и безопасность – уважительно к цветам и к их будущим обладателям, а не как веник – соцветиями вниз, будто бы боясь обломов цветов, и… прочего.

На следующий день, в пятницу 16 октября, семья Кочетов распрощалась с Тимошей.

Как и предполагал Платон, Тиму забрали неожиданно, в его отсутствие, и он не успел с ним попрощаться. Не работавшая в этот день Ксения позвонила ему на работу, и сказала, что в четыре часа котёнка заберут.

– «Ну, ладно! Ничего тут не поделаешь!» – с сожалением ответил жене Платон, с накатившей грустью вешая трубку.

– «Ничего! Другого заведём!» – вдруг откуда-то из недр ласково-весёлым голоском пытался утешить его рогатенький.

Но этого было мало. Платон неожиданно распрощался со своим любимцем. Он знал, что его кошкам, которых он не мог предать, будет крайне тяжело рядом с Тимошей. Он также понимал, что Тима попал в хорошие руки. Но всё равно было жалко. Ведь тот сам выбрал Платона своим спасителем. Их отношения были не просто отношения между человеком и животным, в них прослеживалась и какая-то иная, может даже космическая связь. В удивительном взаимопонимании и любви, они прожили вместе почти полгода. А что может быть гармоничней взаимной и бескорыстной любви человека и животного?!

Воспоминания о своём любимце постепенно трансформировались в стихотворение.