Дверь моей маленькой двухкомнатной квартиры ведет в светлое и свежее жилое пространство с небольшой кухонькой сбоку. Мануэль не слышит, как мы входим. Босой, с обнаженной грудью, он стоит прислонившись к барной стойке, поглощая тарелку моих хлопьев так, как будто не ел месяцами.

«Счастливая Анна», — думаю я, прямо перед тем, как Данте и его отряд омрачают это место. Внезапно здесь становится переизбыток тестостерона.

— Оденься, — рычит Данте, и Мануэль практически роняет миску от испуга. Он чертыхается и, извиняясь перед своим боссом, ныряет в свободную спальню.

— Перестань разбрасываться своей желчью! — яростно говорю я, но он просто игнорирует меня и вместо этого поворачивается, чтобы поговорить с Джозепом. В нем снова эта нервирующая неподвижность, похожая на зловещее тиканье бомбы перед тем, как она взорвется.

— Уведи этого сукина сына отсюда, — слышу я его слова.

Джозеп кивает и направляется в спальню.

Я больше не могу находиться в одной комнате с Данте. Он сводит меня с ума. Схватив миску из шкафчика, я высыпаю в нее слишком много хлопьев, прежде чем проскочить мимо него в свою спальню, хлопнув за собой дверью.

Сажусь на край кровати, чтобы покушать, но на вкус это как картон без молока. Я ни за что не вернусь туда снова, поэтому ставлю миску на тумбочку и вместо этого сворачиваюсь калачиком под своим серебристым одеялом. При этом я замечаю коллекцию старых фотографий, приклеенных к пробковой доске напротив. Мы с Анной смеемся, пьем. Веселимся. Наши первые годы учебы в колледже до того, как жизнь стала слишком сложной. Я содрогаюсь при мысли о том, как долго я жила в облаке блаженного неведения до того, как появился Данте Сантьяго.

Проходит несколько минут, а затем я слышу, как хлопает входная дверь. Мгновение спустя за дверью моей комнаты слышится движение. Ручка поворачивается. Данте не утруждается постучать — просто входит, будто он хозяин этого места, и останавливается у изножья моей кровати, свирепо глядя на меня сверху вниз.

— Тебе плохо?

— Меня тошнит от тебя, — бормочу я, отказываясь смотреть на него.

Через некоторое время он появляется в поле моего зрения, чтобы поближе взглянуть на доску, на которую я смотрю. Не могу остановить себя и немного перемещаю взгляд при виде его великолепной упругой задницы. Почему этот дьявол должен выглядеть как бог?

— В каком университете ты училась? — бормочет он.

— Ты это уже знаешь. Ты знаешь обо мне все, так почему бы нам не превратить этот вопрос в риторический?

Наступает пауза.

— Северо-Западный.

— Ты серьезно?

— Я был умным ребенком, — пожимает он плечами.

— Жаль, что это не передалось во взрослую жизнь.

Данте не отвечает. Как будто он даже не слышал меня. Не хочу, чтобы сегодня меня беспокоили его интеллектуальные игры. Я просто хочу спать.

— Данте, послушай…

— Я облажался, — внезапно говорит он. — Я должен был дать тебе гарантии насчет твоего отца.

Я в шоке.

— Думала, ты не…

— Я и не слушаю приказы, но, похоже, мисс Миллер, вы снова задели мою совесть, — теперь в его голосе появилась резкость. Он извинился и хочет двигаться дальше.

— Я думала, у таких мужчин, как ты, нет чувства вины?

— Его нет, — он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и я вижу краткую вспышку бури внутри него, прежде чем он отключает ее в два раза быстрее. — Я — единственное исключение из правила.

Он прислоняется к краю моего стола и скрещивает руки перед собой. Как будто готовится к следующему навязчивому удару.

— Ты ранишь меня больше своей ложью, чем своим молчанием, Данте, — тихо говорю я.

Он хмурится.

— Я никогда не лгал тебе, Ив.

Я вылезаю из-под своего безопасного места — одеяла и прислоняюсь спиной к спинке кровати, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками. На мне все еще его белая футболка, и она облегает мое стройное тело.

— А как насчет того, когда мой отец спросил, есть ли у тебя дети?

— Я не лгал, — повторяет он, пристально глядя на меня, его темные глаза прожигают дыру на моем лице. — У меня действительно была дочь, но она пропала без вести и считается мертвой, уже почти пятнадцать лет.

О, мой Бог.

— Почему ты мне не сказал? — шепчу я. Я даже представить себе не могу, какой это ужас — так долго жить с такой неопределенностью.

Данте снова пожимает плечами.

— Тут особо нечего рассказывать. Она заплатила цену за то, что я был ее отцом.

— Мне так жаль.